Рона

Борис Пастернак:«Здесь мне работается, как нигде!» Борис Пастернак:«Здесь мне работается, как нигде!»:"Родное Подмосковье",№7 2004 Визит в Переделкино Московское издательство «Слово» объявило о выпуске первого в России полного 11-томного собрания сочинений великого русского писателя Бориса Пастернака. Первые два тома, включающие стихотворения, написанные поэтом с 1912 по 1959 годы, уже поступили в продажу. Остальные 9 томов планируется выпустить до февраля будущего года, когда будет отмечаться 115-летие со дня рождения поэта. В собрание сочинений вошли стихотворения, поэмы, эссе, стихотворные переводы, переписка, биографии, воспоминания современников. Читатели увидят также никогда ранее не публиковавшиеся стихотворения, наброски, варианты, автографы, найденные в последние годы. Но фотографии и автографы - это одно, а вот живые воспоминания очевидцев - совсем другое. Корреспондент нашей газеты отправился в Переделкино, в Дом-музей Пастернака, чтобы посмотреть своими глазами, где поэт провел большую часть своей жизни. «Как пройти к дому Пастернака?» - от мороза подпрыгиваю на одной ноге посреди виражами уходящего в даль сельского шоссе. Переделкино. Мороз и солнце, день чудесный. Рядом храм Воскресения Христова, резиденция Патриарха Всея Руси Алексия II. Женщина в пуховом платочке указывает в сторону старенького погоста: «А вам лучше через кладбище идти. Там дорога приятней...» И видя мое смущение: «Ну, если не хотите по кладбищу, тогда идите по шоссе». Еще минут двадцать бодрой ходьбы по обочине дороги с одной только мыслью: «Неужели и Пастернак вот так, почти каждый день?!» Я выходил в такое время, Когда на улице ни зги, И рассыпал лесною темью Свои скрипучие шаги. По правде сказать, когда на улице не зги, здесь должно быть жутковато. Дорога виляет угрожающими зигзагами, перебегает через мостик, выводит к деревянным домикам, справа - вывеска «Художественная ковка», слева другая - «Бар-ресторан - джаз Дети солнца», за ней, оказывается, дом писателей. В свое время Борис Пастернак бегал сюда чуть ли не каждый день с целой кипой писем, чтобы отправить их. Он обожал писать письма. Осип Мандельштам как-то заметил ему: «Борис Леонидович, Ваше полное собрание сочинений будет состоять из двенадцати томов переводов и писем и одного тома ваших собственных стихотворений».

Аккорды в Тишине Наверно, мне просто необходимо чувствовать время от времени ту уверенность, точнее, ту успокоенность, которая приходит ко мне во время разговора с Вами. Так странно: мне так легко с Вами, слова как бы сами появляются на бумаге, когда я обращаюсь к вам. Даже когда я не знаю, что сказать. А стоит мне захотеть написать что-то другое (НЕЧТО другое), как я словно бы лишаюсь дара речи. Да и есть ли он уменя, этот дар? Вот лежит передо мной белый лист бумаги, и я все думаю: ведь это же идеал - чистый, белый лист. Это Ваш символ. Символ Тишины. Может, и не надо стремиться к другому? Я все ищу совершенства, ну хотя бы чего-то отдаленно его напоминающего. Но ведь любая запись, даже буква есть несовершенство по сравнению с Тишиной. И это удивительно, ведь "вначале было Слово". Мир гениален, но он конечен. Бесконечен только Бог. Совершенен только Он. Что будет с нашей историей, когда мы испишем все страницы Его Книги? Ведь идеал - в Тишине, в белых страницах. Что будет? Писать историю - наша задача. Но цель, какова цель? Быть может, самопознание, как у любого творчества? Познать себя и самому стать творцом (с большой буквы), Тишиной, белой страницей. На которой когда-то было что-то написано, но впиталось в бумагу, слилось с ней (с Ним), а потом на листе будут появляться новые истории новых людей, которых сотворим мы. Чтобы снова стать Тишиной. Может, именно это и есть Музыка Творения, Песня Айнур, Ainulindale? Аккорды в Тишине...

Брюсову Я поздравляю вас, как я отца Поздравил бы при той же обстановке. Жаль, что в Большом театре под сердца Не станут стлать, как под ноги, циновки. Жаль, что на свете принято скрести У входа в жизнь одни подошвы: жалко, Что прошлое смеется и грустит, А злоба дня размахивает палкой. Вас чествуют. Чуть-чуть страшит обряд, Где вас, как вещь, со всех сторон покажут И золото судьбы посеребрят, И, может, серебрить в ответ обяжут. Что мне сказать? Что Брюсова горька Широко разбежавшаяся участь? Что ум черствеет в царстве дурака? Что не безделка - улыбаться, мучась? Что сонному гражданскому стиху Вы первый настежь в город дверь открыли? Что ветер смел с гражданства шелуху И мы на перья разодрали крылья? Что вы дисциплинировали взмах Взбешенных рифм, тянувшихся за глиной, И были домовым у нас в домах И дьяволом недетской дисциплины? Что я затем, быть может, не умру, Что, до смерти теперь устав от гили, Вы сами, было время, поутру Линейкой нас не умирать учили? Ломиться в двери пошлых аксиом, Где лгут слова и красноречье храмлет?.. О! весь Шекспир, быть может, только в том, Что запросто болтает с тенью Гамлет. Так запросто же! Дни рожденья есть. Скажи мне, тень, что ты к нему желала б? Так легче жить. А то почти не снесть Пережитого слышащихся жалоб. 1923 год

Бальзак Париж в златых тельцах, в дельцах, B дождях, как мщенье, долгожданных. По улицам летит пыльца. Разгневанно цветут каштаны. Жара покрыла лошадей И щелканье бичей глазурью И, как горох на решете, Дрожит в оконной амбразуре. Беспечно мчатся тильбюри. Своя довлеет злоба дневи. До завтрашней ли им зари? Разгневанно цветут деревья. А их заложник и должник, Куда он скрылся? Ах, алхимик! Он, как над книгами, поник Над переулками глухими. Почти как тополь, лопоух, Он смотрит вниз, как в заповедник, И ткет парижу, как паук, Заупокойную обедню. Его бессонные зенки Устроены, как веретена. Он вьет, как нитку из пеньки, Историю сего притона. Чтоб выкупиться из ярма Ужасного заимодавца, Он должен сгинуть задарма И дать всей нитке размотаться. Зачем же было брать в кредит Париж с его толпой и биржей, И поле, и в тени ракит Непринужденность сельских пиршеств? Он грезит волей, как лакей, Как пенсией старик бухгалтер, А весу в этом кулаке, Что в каменщиковой кувалде. Когда, когда ж, утерши пот И сушь кофейную отвеяв, Он оградится от забот Шестой главою от Матфея?

Борис Пастернак СВИДАНИЕ Засыплет снег дороги, Завалит скаты крыш. Пойду размять я ноги,— За дверью ты стоишь. Одна, в пальто осеннем, Без шляпы, без калош. Ты борёшься с волненьем И мокрый снег жуешь, Деревья и ограды Уходят вдаль, во мглу. Одна средь снегопада Стоишь ты на углу. Течет вода с косынки По рукаву в обшлаг, И каплями росинки Сверкают в волосах И прядью белокурой Озарены: лицо, Косынка, и фигура, И это пальтецо. Снег на ресницах влажен, В твоих глазах тоска, И весь твой облик слажен Из одного куска. Как будто бы железом, Обмокнутым в сурьму, Тебя вели нарезом По сердцу моему, И в нем навек засело Смиренье этих черт, И оттого нет дела, Что свет жестокосерд. И оттого двоится Вся эта ночь в снегу, И провести границы Меж нас я не могу. Но кто мы и откуда, Когда от всех тех лет Остались пересуды, А нас на свете нет? Борис Пастернак Никого не будет в доме, Кроме сумерек. Один Зимний день в сквозном проеме Незадернутых гардин. Только белых мокрых комьев Быстрый промельк маховой, Только крыши, снег и, кроме Крыш и снега,— никого. И опять зачертит иней, И опять завертит мной Прошлогоднее унынье И дела зимы иной, И опять кольнут доныне Неотпущенной виной, И окно по крестовине Сдавит голод дровяной. Но нежданно по портьере Пробежит вторженья дрожь. Тишину шагами меря, Ты, как будущность, войдешь. Ты появишься у двери В чем-то белом, без причуд, В чем-то впрямь из тех материй, Из которых хлопья шьют.

Борис Пастернак Антология русской поэзии СОН Мне снилась осень в полусвете стекол, Друзья и ты в их шутовской гурьбе, И, как с небес добывший крови сокол, Спускалось сердце на руку к тебе. Но время шло, и старилось, и глохло, И, поволокой рамы серебря, Заря из сада обдавала стекла Кровавыми слезами сентября. Но время шло и старилось. И рыхлый, Как лед, трещал и таял кресел шелк. Вдруг, громкая, запнулась ты и стихла, И сон, как отзвук колокола, смолк. Я пробудился. Был, как осень, темен Рассвет, и ветер, удаляясь, нес, Как за возом бегущий дождь соломин, Гряду бегущих по небу берез. Борис Пастернак Не плачь, не морщь опухших губ. Не собирай их в складки. Разбередишь присохший струп Весенней лихорадки. Сними ладонь с моей груди, Мы провода под током. Друг к другу вновь, того гляди, Нас бросит ненароком. Пройдут года, ты вступишь в брак, Забудешь неустройства. Быть женщиной — великий шаг, Сводить с ума — геройство. А я пред чудом женских рук, Спины, и плеч, и шеи И так с привязанностью слуг Весь век благоговею. Но как ни сковывает ночь Меня кольцом тоскливым, Сильней на свете тяга прочь И манит страсть к разрывам. Борис Пастернак Я тоже любил, и дыханье Бессонницы раннею ранью Из парка спускалось в овраг, и впотьмах Выпархивало за архипелаг Полян, утопавших в лохматом тумане, В полыни и мяте и перепелах. И тут тяжелел обожанья размах, Хмелел, как крыло, обожженное дробью, И бухался в воздух, и падал в ознобе, И располагался росой на полях. А там и рассвет занимался. До двух Несметного неба мигали богатства, Но вот петухи начинали пугаться Потемок и силились скрыть перепуг, Но в глотках рвались холостые фугасы, И страх фистулой голосил от потуг, И гасли стожары, и как по заказу С лицом пучеглазого свечегаса Показывался на опушке пастух. Я тоже любил, и она пока еще Жива, может статься. Время пройдет, И что-то большое, как осень, однажды (Не завтра, быть может, так позже когда-нибудь) Зажжется над жизнью, как зарево, сжалившись Над чащей. Над глупостью луж, изнывающих По-жабьи от жажды. Над заячьей дрожью Лужаек, с ушами ушитых в рогожу Листвы прошлогодней. Над шумом, похожим На ложный прибой прожитого. Я тоже Любил, и я знаю: как мокрые пожни От века положены году в подножье, Так каждому сердцу кладется любовью Знобящая новость миров в изголовье. Я тоже любил, и она жива еще. Все так же, катясь в ту начальную рань, Стоят времена, исчезая за краешком Мгновенья. Все так же тонка эта грань. По-прежнему давнее кажется давешним. По-прежнему, схлынувши с лиц очевидцев, Безумствует быль, притворяясь незнающей, Что больше она уж у нас не жилица, И мыслимо это? Так, значит, и впрямь Всю жизнь удаляется, а не длится Любовь, удивленья мгновенная дань?

http://www.b-pasternak.ru/vse-stixotvoreniya/besna-v-lesu

Не трогать “Не трогать, свежевыкрашен”,- Душа не береглась, И память - в пятнах икр и щек, И рук, и губ, и глаз. Я больше всех удач и бед За то тебя любил, Что пожелтелый белый свет С тобой - белей белил. И мгла моя, мой друг, божусь, Он станет как-нибудь Белей, чем бред, чем абажур, Чем белый бинт на лбу!

От тебя все мысли отвлеку… От тебя все мысли отвлеку Не в гостях, не за вином, так на небе. У хозяев, рядом, по звонку Отопрут кому-нибудь когда-нибудь. Вырвусь к ним, к бряцанью декабря. Только дверь - и вот я! Коридор один. “Вы оттуда? Что там говорят? Что слыхать? Какие сплетни в городе? Ошибается ль еще тоска? Шепчет ли потом: “Казалось - вылитая”. Приготовясь футов с сорока Разлететься восклицаньем: “Вы ли это?” Пощадят ли площади меня? Ах, когда б вы знали, как тоскуется, Когда вас раз сто в теченье дня На ходу на сходствах ловит улица!” 1919 год

Ночной ветер Стихли песни и пьяный галдеж. Завтра надо вставать спозаранок. В избах гаснут огни. Молодежь Разошлась по домам с погулянок. Только ветер бредет наугад Bсе по той же заросшей тропинке, По которой с толпою ребят Восвояси он шел с вечеринки. Он за дверью поник головой. Он не любит ночных катавасий. Он бы кончить хотел мировой В споре с ночью свои несогласья. Перед ними заборы садов. Оба спорят, не могут уняться. За разборами их неладов На дороге деревья толпятся. Анне Ахматовой Анне Ахматовой Мне кажется, я подберу слова, Похожие на вашу первозданность. А ошибусь, мне это трын-трава, Я все равно с ошибкой не расстанусь. Я слышу мокрых кровель говорок, Торцовых плит заглохшие эклоги. Какой-то город, явный с первых строк, Растет и отдается в каждом слоге. Кругом весна, но загород нельзя. Еще строга заказчица скупая. Глаза шитьем за лампою слезя, Горит заря, спины не разгибая. Вдыхая дали ладожскую гладь, Спешит к воде, смиряя сил упадок. С таких гулянок ничего не взять. Каналы пахнут затхлостью укладок. По ним ныряет, как пустой орех, Горячий ветер и колышет веки Ветвей и звезд, и фонарей, и вех, И с моста вдаль глядящей белошвейки. Бывает глаз по-разному остер, По-разному бывает образ точен. Но самой страшной крепости раствор Ночная даль под взглядом белой ночи. Таким я вижу облик ваш и взгляд. Он мне внушен не тем столбом из соли, Которым вы пять лет тому назад Испуг оглядки к рифме прикололи. Но, исходив из ваших первых книг, Где крепли прозы пристальной крупицы, Он и во всех, как искры проводник, Событья былью заставляет биться. http://pasternak.niv.ru/pasternak/stihi.htm

Глаза ему тонны туманов слезят. Он застлан. Он кажется мамонтом. Он вышел из моды. Он знает_нельзя: Прошли времена_и безграмотно. Он видит,как свадьбы справляют вокруг, Как спаивают, просыпаются. Как общелягушечью эту икру Зовут,обрядив ее,_паюсной. Как жизнь,как жемчужную шутку Ватто, Умеют обнять табакеркою, И мстят ему,может быть,только за то, Что там,где кривят и коверкают, Где лжет и кадит,ухмыляясь,комфорт И трутнями трутся и ползают, Он вашу сестру,как вакханку с амфор, Подымет с земли и использует. И таянье Андов вольет в поцелуй, И утро в степи,под владычеством Пылящихся звезд,когда ночь по селу Белеющим блеяньем тычется. И всем,чем дышалось оврагам века, Всей тьмой ботанической разницы Пахнёт по тифозной тоске тюфяка, И хаосом зарослей брызнется Без названия Недотрога, тихоня в быту, Ты сейчас вся огонь, вся горенье. Дай запру я твою красоту В темном тереме стихотворенья. Посмотри, как преображена Огневой кожурой абажура Конура, край стены, край окна, Наши тени и наши фигуры. Ты с ногами сидишь на тахте, Под себя их поджав по-турецки. Все равно, на свету, в темноте, Ты всегда рассужаешь по-детски. Замечтавшись, ты нижешь на шнур Горсть на платье скатившихся бусин. Слишком грустен твой вид, чересчур Разговор твой прямой безыскусен. Пошло слово любовь, ты права. Я придумаю кличку иную. Для тебя я весь мир, все слова, Если хочешь, переименую. Разве хмурый твой вид передаст Чувств твоих рудоносную залежь, Сердца тайно светящийся пласт? Ну так что же глаза ты печалишь? Все сбылось Дороги превратились в кашу. Я пробираюсь в стороне. Я с глиной лед, как тесто квашу, Плетусь по жидкой размазне. Крикливо пролетает сойка Пустующим березняком. Как неготовая постройка, Он высится порожняком. Я вижу сквозь его пролеты Bсю будущую жизнь насквозь. Bсе до мельчайшей доли сотой В ней оправдалось и сбылось. Я в лес вхожу, и мне не к спеху. Пластами оседает наст. Как птице, мне ответит эхо, Мне целый мир дорогу даст. Среди размокшего суглинка, Где обнажился голый грунт, Щебечет птичка под сурдинку С пробелом в несколько секунд. Как музыкальную шкатулку, Ее подслушивает лес, Подхватывает голос гулко И долго ждет, чтоб звук исчез. Тогда я слышу, как верст за пять, У дальних землемерных вех Хрустят шаги, с деревьев капит И шлепается снег со стрех. Музыка Дом высился, как каланча. По тесной лестнице угольной Несли рояль два силача, Как колокол на колокольню. Они тащили вверх рояль Над ширью городского моря, Как с заповедями скрижаль На каменное плоскогорье. И вот в гостиной инструмент, И город в свисте, шуме, гаме, Как под водой на дне легенд, Bнизу остался под ногами. Жилец шестого этажа На землю посмотрел с балкона, Как бы ее в руках держа И ею властвуя законно. Вернувшись внутрь, он заиграл Не чью-нибудь чужую пьесу, Но собственную мысль, хорал, Гуденье мессы, шелест леса. Раскат импровизаций нес Ночь, пламя, гром пожарных бочек, Бульвар под ливнем, стук колес, Жизнь улиц, участь одиночек. Так ночью, при свечах, взамен Былой наивности нехитрой, Свой сон записывал Шопен На черной выпилке пюпитра. Или, опередивши мир На поколения четыре, По крышам городских квартир Грозой гремел полет валькирий. Или консерваторский зал При адском грохоте и треске До слез Чайковский потрясал Судьбой Паоло и Франчески. Ева Стоят деревья у воды, И полдень с берега крутого Закинул облака в пруды, Как переметы рыболова. Как невод, тонет небосвод, И в это небо, точно в сети, Толпа купальщиков плывет Мужчины, женщины и дети. Пять-шесть купальщиц в лозняке Выходят на берег без шума И выжимают на песке Свои купальные костюмы. И наподобии ужей Ползут и вьются кольца пряжи, Как будто искуситель-змей Скрывался в мокром трикотаже. О женщина, твой вид и взгляд Ничуть меня в тупик не ставят. Ты вся как горла перехват, Когда его волненье сдавит. Ты создана как бы вчерне, Как строчка из другого цикла, Как будто не шутя во сне Из моего ребра возникла. И тотчас вырвалась из рук И выскользнула из объятья, Сама смятенье и испуг И сердца мужеского сжатье.

ЗАЗИМКИ Открыли дверь, и в кухню паром Вкатился воздух со двора, И всё мгновенно стало старым, Как в детстве в те же вечера. Сухая, тихая погода. На улице, шагах в пяти, Стоит, стыдясь, зима у входа И не решается войти. Зима, и всё опять впервые. В седые дали ноября Уходят ветлы, как слепые Без палки и поводыря. Во льду река и мерзлый тальник, А поперек, на голый лед, Как зеркало на подзеркальник, Поставлен черный небосвод. Пред ним стоит на перекрестке, Который полузанесло, Береза со звездой в прическе И смотрится в его стекло. Она подозревает втайне, Что чудесами в решете Полна зима на даче крайней, Как у нее на высоте. 1944 Борис Пастернак. Сочинения в двух томах. Тула, "Филин", 1993. * * * Мой друг, ты спросишь, кто велит, Чтоб жглась юродивого речь? Давай ронять слова, Как сад - янтарь и цедру, Рассеянно и щедро, Едва, едва, едва. Не надо толковать, Зачем так церемонно Мареной и лимоном Обрызнута листва. Кто иглы заслезил И хлынул через жерди На ноты, к этажерке Сквозь шлюзы жалюзи. Кто коврик за дверьми Рябиной иссурьмил, Рядном сквозных, красивых Трепещущих курсивов. Ты спросишь, кто велит, Чтоб август был велик, Кому ничто не мелко, Кто погружен в отделку Кленового листа И с дней Экклезиаста Не покидал поста За теской алебастра? Ты спросишь, кто велит, Чтоб губы астр и далий Сентябрьские страдали? Чтоб мелкий лист ракит С седых кариатид Слетал на сырость плит Осенних госпиталей? Ты спросишь, кто велит? - Всесильный бог деталей, Всесильный бог любви, Ягайлов и Ядвиг. Не знаю, решена ль Загадка зги загробной, Но жизнь, как тишина Осенняя,- подробна.

Хмель Под ракитой, обвитой плющом, От ненастья мы ищем защиты. Наши плечи покрыты плащом. Вкруг тебя мои руки обвиты. Я ошибся.. Кусты этих чащ Не плющом перевиты, а хмелем. Ну так лучше давай этот плащ В ширину под собою расстелим. Осень Я дал разъехаться домашним, Все близкие давно в разброде, И одиночеством всегдашним Полно все в сердце и природе. И вот я здесь с тобой в сторожке, В лесу безлюдно и пустынно. Как в песне, стежки и дорожки Позаросли наполовину. Теперь на нас одних с печалью Глядят бревенчатые стены. Мы брать преград не обещали, Мы будем гибнуть откровенно Мы сядем в час и встанем в третьем, Я с книгой, ты с вышиваньем, И на рассвете не заметим, Как целоваться перестанем. Еще пышней и бесшабашней Шумите, осыпайтесь, листья, И чашу горечи вчерашней Сегодняшней тоской превысьте. Привязанность, влеченье, прелесть! Рассеeмся в сентябрьском шуме! Заройся вся в осенний шелест! Замри, или ополоумей! Ты так же сбрасываешь платье, Как роща сбрасывает листья, Когда ты падаешь в объятье В халате с шелковою кистью. Ты - благо гибельного шага, Когда житье тошней недуга, А корень красоты - отвага, И это тянет нас друг к другу. Борис Пастернак АВГУСТ Как обещало, не обманывая, Проникло солнце утром рано Косою полосой шафрановою От занавеси до дивана. Оно покрыло жаркой охрою Соседний лес, дома поселка, Мою постель, подушку мокрую, И край стены за книжной полкой. Я вспомнил, по какому поводу Слегка увлажнена подушка. Мне снилось, что ко мне на проводы Шли по лесу вы друг за дружкой. Вы шли толпою, врозь и парами, Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня Шестое августа по старому, Преображение Господне. Обыкновенно свет без пламени Исходит в этот день с Фавора, И осень, ясная, как знаменье, К себе приковывает взоры. И вы прошли сквозь мелкий, нищенский, Нагой, трепещущий ольшаник В имбирно-красный лес кладбищенский, Горевший, как печатный пряник. С притихшими его вершинами Соседствовало небо важно, И голосами петушиными Перекликалась даль протяжно. В лесу казенной землемершею Стояла смерть среди погоста, Смотря в лицо мое умершее, Чтоб вырыть яму мне по росту. Был всеми ощутим физически Спокойный голос чей-то рядом. То прежний голос мой провидческий Звучал, не тронутый распадом: «Прощай, лазурь преображенская И золото второго Спаса Смягчи последней лаской женскою Мне горечь рокового часа. Прощайте, годы безвременщины, Простимся, бездне унижений Бросающая вызов женщина! Я — поле твоего сражения. Прощай, размах крыла расправленный, Полета вольное упорство, И образ мира, в слове явленный, И творчество, и чудотворство». 1953 Борис Пастернак ВЕНЕЦИЯ Я был разбужен спозаранку Щелчком оконного стекла. Размокшей каменной баранкой В воде Венеция плыла. Все было тихо, и, однако, Во сне я слышал крик, и он Подобьем смолкнувшего знака Еще тревожил небосклон. Он вис трезубцем Скорпиона Над гладью стихших мандолин И женщиною оскорбленной, Быть может, издан был вдали. Теперь он стих и черной вилкой Торчал по черенок во мгле. Большой канал с косой ухмылкой Оглядывался, как беглец. Туда, голодные, противясь, Шли волны, шлендая с тоски, И гондолы* рубили привязь, Точа о пристань тесаки. Вдали за лодочной стоянкой В остатках сна рождалась явь. Венеция венецианкой Бросалась с набережных вплавь. * В отступление от обычая восстанавливаю итальянское ударение - П. 1913, 1928

ГАМЛЕТ Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку, Я ловлю в далеком отголоске, Что случится на моем веку. На меня наставлен сумрак ночи Тысячью биноклей на оси. Если только можно, Aвва Oтче, Чашу эту мимо пронеси. Я люблю твой замысел упрямый И играть согласен эту роль. Но сейчас идет другая драма, И на этот раз меня уволь. Но продуман распорядок действий, И неотвратим конец пути. Я один, все тонет в фарисействе. Жизнь прожить - не поле перейти. 1946

Марина Цветаева Световой ливень Поэзия вечной мужественности Передо мной книга Б. Пастернака «Сестра моя Жизнь». В защитной обложке, отдающей сразу даровыми раздачами Юга и подачками Севера, дубоватая, неуютная, вся в каких-то траурных подтеках, — не то каталог гробовых изделий, не то последняя ставка на жизнь какого-нибудь подыхающего издательства. Такой, впрочем, я ее видела только раз: в первую секунду, как получила, еще раскрыть не успев. Потом я ее уже не закрывала. Это мой двухдневный гость, таскаю ее по всем берлинским просторам: классическим Линдам [Липы (нем.).], магическим Унтергрундам [Метро (нем.).] (с ней в руках — никаких крушений!), брала ее в Zoo [Зоопарк (нем.).] (знакомиться), беру ее с собой к пансионскому обеду, и — в конце концов — с распахнутой ею на груди — с первым лучом солнца — просыпаюсь. Итак, не два дня, — два года! Право давности на два слова о ней. Пастернак. — А кто такое Пастернак? («Сын художника» — опускаю.) Не то имажинист, не то еще какой-то... Во всяком случае, из новых... Ах, да, его усиленно оглашает Эренбург. Да, но вы ведь знаете Эренбурга? Его прямую и обратную фронду!.. И, кажется, и книг-то у него нет... Да, господа, это его первая книга (1917 г.) — и не показательно ли, что в наше время, когда книга, имеющая быть написанной в 1927 г., проживается уже в 1917 г. Книга Пастернака, написанная в 1917 г., запаздывает на пять лет. — И какая книга! — Он точно нарочно дал сказать всё — всем, чтобы в последнюю секунду, недоуменным жестом — из грудного кармана блокнот: «А вот я... Только я совсем не ручаюсь...» Пастернак, возьмите меня в поручители перед Западом — пока — до появления здесь Вашей «Жизни». Знайте, отвечаю всеми своими недоказуемыми угодьями. И не потому, что Вам это нужно, — из чистой корысти: дорого побывать в такой судьбе! ========= Стихи Пастернака читаю в первый раз. (Слышала — изустно — от Эренбурга, но от присущей и мне фронды, — нет, позабыли мне в люльку боги дар соборной любви! — от исконной ревности, полной невозможности любить вдвоем — тихо упорствовала: «Может быть и гениально, но мне не нужно».) — С самим Пастернаком я знакома почти что шапочно: три-четыре беглых встречи. — И почти безмолвных, ибо никогда ничего нового не хочу. — Слышала его раз, с другими поэтами, в Политехническом Музее. Говорил он глухо и почти все стихи забывал. Отчужденностью на эстраде явно напоминал Блока. Было впечатление мучительной сосредоточенности, хотелось — как вагон, который не идет — подтолкнуть... «Да ну же...», и так как ни одного слова так и не дошло (какие-то бормота, точно медведь просыпается), нетерпеливая мысль: «Господи, зачем так мучить себя и других!» Внешнее осуществление Пастернака прекрасно: что-то в лице зараз и от араба и от его коня: настороженность, вслушивание, — и вот-вот... Полнейшая готовность к бегу. — Громадная, тоже конская, дикая и робкая рускось глаз. (Не глаз, а око.) Впечатление, что всегда что-то слушает, непрерывность внимания и — вдруг — прорыв в слово — чаще всего довременное какое-то: точно утес заговорил, или дуб. Слово (в беседе) как прервание исконных немот. Да не только в беседе, то же и с гораздо большим правом опыта могу утвердить и о стихе. Пастернак живет не в слове, как дерево — не явственностью листвы, а корнем (тайной). Под всей книгой — неким огромным кремлевским ходом — тишина. «Тишина, ты лучшее Из всего, что слышал...» Столь же книга тишизн, сколь щебетов. Теперь, прежде чем начать о его книге (целом ряде ударов и отдач), два слова о проводах, несущих голос: о стихотворном его даре. Думаю, дар огромен, ибо сущность, огромная, доходит целиком. — Дар, очевидно, в уровень сущности, редчайший случай, чудо, ибо почти над каждой книгой поэта вздох: «С такими данными...» или (неизмеримо реже) — «А доходит же все-таки что-то»... Нет, от этого Бог Пастернака и Пастернак нас — помиловал. Единственен и неделим. Стих — формула его сущности. Божественное «иначе нельзя». Там, где может быть перевес «формы» над «содержанием», или «содержания» над «формой», — там сущность никогда и не ночевала. — И подражать ему нельзя: подражаемы только одежды. Нужно родиться вторым таким. О доказуемых сокровищах поэзии Пастернака (ритмах, размерах и пр.) скажут в свое время другие — и наверно не с меньшей затронугостью, чем я — о сокровищах недоказуемых. Это дело специалистов поэзии. Моя же специальность — Жизнь. ========= — «Сестра моя Жизнь»! — Первое мое движение, стерпев ее всю: от первого удара до последнего — руки настежь: так, чтоб все суставы хрустнули. Я попала под нее, как под ливень. — Ливень: все небо нб голову, отвесом: ливень впрямь, ливень вкось, — сквозь, сквозняк, спор световых лучей и дождевых, — ты ни при чем: раз уж попал — расти! — Световой ливень. ========= Пастернак — большой поэт. Он сейчас больше всех: большинство из сущих были, некоторые есть, он один будет. Ибо, по-настоящему, его еще нет: лепет, щебет, дребезг, — весь в Завтра! — захлебывание младенца, — и этот младенец — Мир. Захлебывание. Пастернак не говорит, ему некогда договаривать, он весь разрывается, — точно грудь не вмещает: а — ах! Наших слов он еще не знает: что-то островитянски-ребячески-перворайски невразумительное — и опрокидывающее. В три года это привычно и называется: ребенок, в двадцать три года это непривычно и называется: поэт. (О, равенство, равенство! Скольких нужно было обокрасть Богу вплоть до седьмого колена, чтобы создать одного такого Пастернака!) Самозабвенный, себя не помнящий, он вдруг иногда просыпается и тогда, высунув голову в форточку (в жизнь — с маленькой буквы) — но, о чудо! — вместо осиянного трехлетнего купола — не чудаковатый ли колпак марбургского философа? — И голосом заспанным — с чердачных своих высот во двор, детям: Какое, милые, у нас Тысячелетье на дворе? Будьте уверены, что ответа он уже не слышит. Возвращаюсь к младенчеству Пастернака. Не Пастернак — младенец (ибо тогда он рос бы не в зори, а в сорокалетнее упокоение, — участь всех земнородных детей!) — не Пастернак младенец, это мир в нем младенец. Самого Пастернака я бы скорей отнесла к самым первым дням творения: первых рек, первых зорь, первых гроз. Он создан до Адама. Боюсь также, что из моих беспомощных всплесков доходит лишь одно: веселость Пастернака. — Веселость. — Задумываюсь. Да, веселость взрыва, обвала, удара, наичистейшее разряжение всех жизненных жил и сил, некая раскаленность добела, которую — издалека — можно принять просто за белый лист. Думаю дальше: чего нет в Пастернаке? (Ибо если бы в нем было всё, он был бы жизнью, т. е. его бы самого не было. Только путем нет можно установить наличность да: отдельность.) Вслушиваюсь — и: духа тяжести! Тяжесть для него только новый вид действенности: сбросить. Его скорее видишь сбрасывающим лавину — нежели где-нибудь в заваленной снегом землянке стерегущим ее смертный топот. Он никогда не будет ждать смерти: слишком нетерпелив и жаден — сам бросится в нее: лбом, грудью, всем, что упорствует и опережает. Пастернака не обокрадешь. Бетховенское: Durch Leiden — Freuden [Через страданье — к радости (нем.).]. Книга посвящена Лермонтову. (Брату?) Осиянность — омраченности. Тяготение естественное: общая тяга к пропасти: пропбсть. Пастернак и Лермонтов. Родные и врозь идущие, как два крыла. ========= Пастернак поэт наибольшей пронзаемости, следовательно — пронзительности. Всё в него ударяет. (Есть, очевидно, и справедливость в неравенстве: благодаря Вам, единственный поэт, освобожден от небесных громов не один человеческий купол!) Удар. — Отдача. И молниеносность этой отдачи, утысячеренность: тысячегрудое эхо всех его Кавказов. — Понять не успев! — (Отсюда и чаще в первую секунду, а часто и в последнюю — недоумение: что? в чем дело? — ни в чем! Прошло!) Пастернак — это сплошное настежь: глаза, ноздри, уши, губы, руки. До него ничего не было. Все двери с петли: в Жизнь! И вместе с тем, его более чем кого-либо нужно вскрыть. (Поэзия Умыслов.) Так, понимаешь Пастернака вопреки Пастернаку — по какому-то свежему — свежейшему! — следу. Молниеносный, — он для всех обремененных опытом небес. (Буря — единственный выдох неба, равно, как небо — единственная возможность быть буре: единственное ристалище ее!) Иногда он опрокинут: напор жизни за вдруг распахнутой дверью сильней, чем его упорный лоб. Тогда он падает — блаженно — навзничь, более действенный в своей опрокинутости, нежели все задыхающиеся в эту секунду — карьером поверх барьеров — жокеи и курьеры от Поэзии [В последнюю секунду следующих две достоверности: 1. «Сестра моя Жизнь» вовсе не первая его книга; 2. Название первой его книги не более и не менее, как «Поверх барьеров». — Так или иначе, но барьер этот — в «Сестре моей Жизни» — взят (примеч. М. Цветаевой).]. И озарение: да просто любимец богов! И — озарение зорчайшее: да нет, — не просто, и не любимец! Нелюбимец, из тех юнцов, некогда громоздивших Пелион на Оссу. ========= Пастернак: растрата. Истекание светом. Неиссякаемое истекание светом. На нем сбывается закон голодного года: только не бережа — не избудешь. Итак, за него мы спокойны, но о нас, перед лицом его сущности, можно задуматься: «Могущий вместить — да вместит». — ? — Но довольно захлебываний. Попытаемся здраво и трезво. (Не страшно, уцелеет при наибелейшем дне!) Кстати, о световом в поэзии Пастернака. — Светопись: так бы я назвала. Поэт светлот (как иные, например, темнот). Свет. Вечная Мужественность. — Свет в пространстве, свет в движении, световые прорези (сквозняки), световые взрывы, — какие-то световые пиршества. Захлестнут и залит. И не солнцем только: всем, что излучает, Β для него, Пастернака, от всего идут лучи. Итак, выработавшись, наконец, из сонных водовертей толкований — в явь, на трезвую мель тезисов и цитат! 1. Пастернак и быт. 2. Пастернак и день. 3. Пастернак и дождь. ========= ПАСТЕРНАК И БЫТ Быт. Тяжкое слово. Почти как: бык. Выношу его только, когда за ним следует: кочевников. Быт, это — дуб, и под дубом (в круг) скамья, и на скамье дед, который вчера был внук, и внук, который завтра будет дед. — Бытовой дуб и дубовый быт. — Добротно, душно, неизбывно. Почти что забываешь, что дуб, как древо, посвященное Зевесу, чаще других удостаивается его милости: молнии. И, когда мы это совсем забываем, в последнюю секунду, на выручку, — молнией в наши дубовые лбы: Байрон, Гейне, Пастернак. ========= Первое, что в круговой поруке пастернаковских первизн нас поражает: быт. Обилие его, подробность его — и: «прозаичность» его. Не только приметы дня: часа! — Распахиваю. — «Памяти Демона». ...От окна на аршин, Пробирая шерстинки бурнуса, Клялся льдами вершин: — Спи, подруга, лавиной вернуся! Дальше, в стихотворении «Сестра моя Жизнь»: ...Что в грузу лиловы глаза и газоны, И пахнет сырой резедой горизонт. Что в мае, когда поездов расписанье Камышинской веткой читаешь в купе... (Намеренно привожу и сопутствующие строки: установить соседство.) Дальше, про плетень: Он незабвенен тем еще, Что пылью припухал, Что ветер лускал семечки, Сорил по лопухам... Дальше, про ветер: Ветер розу пробует Приподнять по просьбе Губ, волос и обуви, Подолов и прозвищ... Дальше, про дачу: Все еще нам лес — передней, Лунный жар за елью — печью, Все, как стираный передник, Туча сохнет и лепечет. Дальше, о степи: Туман отовсюду нас морем обстиг, В волчцах волочась за чулками... — Одну секунду! — «Набор слов, всё ради повторяющегося «ча»... Но, господа, неужели ни с кем из вас этого не было: репья, вгрызающиеся в чулки? Особенно в детстве, когда мы все в коротком. Да, здесь вместо репей: волчец. Но разве «волчец» не лучше? (По хищности, цепкости, волчиной своей сути?) Дальше: На желобах, Как рукава сырых рубах, Мертвели ветки... (здесь же): В запорошенной тишине, Намокшей, как шинель... (Это стихотворение «Еще более душный рассвет» — руки горят привести его здесь целиком, как — вообще — изодрав в клочья эти размышления по поводу пустить по книжным рынкам Запада самоё «Сестру мою Жизнь». — Увы, рук — мало!) Дальше: У мельниц — вид села рыбачьего: Седые сети и корветы... Затем, в чайной: Но текут и по ночам Мухи с дюжин, пар и порций, С крученого паныча, С мутной книжки стихотворца, Будто это бред с пера... Подъезжая к Киеву: Под Киевом — пески И выплеснутый чай, Присохший к жарким лбам, Пылающим по классам... (Чай, уже успевший превратиться в пот и просохнуть. — Поэзия Умыслов! — «Пылающим по классам», — в III жарче всего! В этом четверостишии всё советское «за хлебом».) «У себя дома»: С солнца спадает чалма: Время менять полотенце, (— Мокнет на днище ведра). В городе — говор мембран, Шарканье клумб и кукол... Дальше, о вйках спящей: Милый, мертвый фартук И висок пульсирующий... Спи, Царица Спарты, Рано еще, сыро еще. (Веко: фартук, чтобы не запылился праздник: прекрасный праздник глаз!) Дальше, в стихах «Лето»: Топтался дождик у дверей, И пахло винной пробкой. Так пахла пыль. Так пах бурьян. И, если разобраться, Так пахли прописи дворян О равенстве и братстве... (Молодым вином: грозой! Не весь ли в этом «Serment du jeu de paume» [«Клятва игры в мяч» (фр.).].) И, наконец, господа, последняя цитата, где уже кажется вся разгадка на Пастернака и быт: И когда к колодцу рвется Смерч тоски, то — мимоходом Буря хвалит домоводство. — Что тебе еще угодно? Да ничего! Большего, кажется, сам Бог не вправе требовать с бури! Теперь осмыслим. Наличность быта, кажется, доказана. Теперь — что с ним делать? Верней, что с ним делает Пастернак, и что он — с Пастернаком? Во-первых, Пастернак его зорко видит: схватит и отпустит. Быт для Пастернака — что земля для шага: секунды придерж и отрывание. Быт у него (проверьте по цитатам) почти всегда в движении: мельница, вагон, бродячий запах бродящего вина, говор мембран, шарканье клумб, выхлестнутый чай — я ведь не за уши притягиваю! — проверьте: даже сон у него в движении: пульсирующий висок. Быта, как косности, как обстановки, как дуба (дубовая, по объявлению, столовая, столь часто подменяемая поэтами — павловскими и екатерининскими палисандрами) — быта, как дуба, вы не найдете вовсе. Его быт на свежем воздухе. Не оседлый: в седле. Теперь о прозаизме. Многое тут можно было бы сказать — рвется! — но уступим дорогу еще более рвущемуся из меня: самому Пастернаку: ...Он видит, как свадьбы справляют вокруг, Как спаивают, просыпаются, Как общелягушечью эту икру Зовут, обрядив ее, — паюсной. Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто, Умеют обнять табакеркою, И мстят ему, может быть, только за то, Что там, где кривят и коверкают, Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт, Где трутнями трутся и ползают... Прозаизм Пастернака, кроме природной зоркости, это святой отпор Жизни — эстетству: топору — табакерке. — Ценнее ценного. Где на протяжении 136 страниц вы найдете хоть одну эстетствующую запятую? Он так же свободен от «обще-поэтических» лун-струн, как от «крайне-индивидуальных» зубочисток эстетства. За сто верст на круг обойден этой двойной пошлостью. Он человечен — durch [Насквозь (нем.).]. Ничего, кроме жизни, и любое средство — лучшее. И — не табакерку Ватто он топчет, сей бытовой титаненок, а ту жизнь, которую можно вместить в табакерку. Пастернак и Маяковский. Нет, Пастернак страшней. Одним его «Послесловием» с головой покрыты все 150 миллионов Маяковского. Смотрите конец: И всем, чем дышалось оврагам векб, Всей тьмой ботанической ризницы, Пахнет по тифозной тоске тюфяка И хаосом зарослей брызнется. Вот оно — Возмездие! Хаосом зарослей — по разлагающемуся тюфяку эстетства! Что перед Гангом — декрет и штык! Быт для Пастернака — удерж, не более чем земля — примета (прикрепа) удержать (удержаться). Ибо исконный соблазн таких душ — несомненно — во всей осиянности: Гибель. ПАСТЕРНАК И ДЕНЬ Не о дне вселенском, предвещаемом денницей, не о белом дне, среди которого всё ясно, но о стихии дня (света). Есть другой день: злой (ибо слеп), действенный (ибо слеп), безответственный (ибо слеп) — дань нашей бренности, дань-день: сегодня. — Терпимый лишь потому, что еще вчера был завтра и завтра уже будет вчера: из бренности — в навек: под веки. Летний день 17-го года жарок: в лоск — под топотом спотыкающегося фронта. Как же встретил Пастернак эту лавину из лавин — Революцию? Достоверных примет семнадцатого года в книге мало, при зорчайшем вслушивании, при учитывании тишайших умыслов — три, четыре, пять таких примет. Начнемте. (В стихотворении «Образец»): ...Белые годы зб пояс Один такой заткнет. Все жили в сушь и впроголодь, В борьбе ожесточась. И никого не трогало, Что чудо жизни — с час. Затем, в стихотворении «Распад»: ...И где привык сдаваться глаз На милость засухи степной, Она, туманная, взвилась Революцьонною копной... И — в том же стихотворении — дальше: ...И воздух степи всполошен: Он чует, он впивает дух Солдатских бунтов и зарниц, Он замер, обращаясь в слух, Ложится — слышит: обернись! (не о себе ли?). Еще, в стихотворении «Свисток милиционера» (с естественно отсутствующим милиционером): ...за оградою Север злодейств сереет... Еще три строчки из стихотворения «Душная ночь»: ...В осиротелой и бессонной Сырой, всемирной широте С постов спасались бегством стоны... Стихотворение Керенскому «Весенний дождь» со следующими изумительными строками: В чьем это сердце вся кровь его — быстро Хлынула к славе, схлынув со щек... — Я бы истолковала магией над молодостью слова: Энтузиазм, — отнюдь не политическим пристрастием. — И все. — Из приведенных гадательностей ясно одно: Пастернак не прятался от Революции в те или иные интеллигентские подвалы. (Не подвал в Революции — только площадь в поле!) Встреча была. — Увидел он ее впервые — там где-то — в маревах — взметнувшейся копной, услышал — в стонущем бегстве дорог. Далась она ему (дошла), как все в его жизни — через природу. Слово Пастернака о Революции, как слово самой Революции о себе — впереди. Летом 17-го года он шел с ней в шаг: вслушивался. ПАСТЕРНАК И ДОЖДЬ Дождь. — Что прежде всего встает, в дружественности созвучий? — Даждь. — А за «даждь» — так естественно: Бог. Даждь Бог — чего? — дождя! В самом имени славянского солнца уже просьба о дожде. Больше: дождь в нем уже как бы дарован. Как дружно! Как кратко! (Ваши учителя, Пастернак!) И, поворотом лба — в прошедшее десятилетие. Кто у нас писал природу? Не хочу ворошить имен (отрываться, думать о других), но — молниеносным пробегом — никто, господа. Писали — и много, и прекрасно (Ахматова первая) о себе в природе, так естественно — когда Ахматова! — затмевая природу, писали о природе в себе (уподобляя, уподобляясь), писали о событиях в природе, отдельных ее ликах и часах, но как изумительно ни писали, все — о, никто — ее: самоё: в упор. И вот: Пастернак. И задумчивость встает: еще кто кого пишет. Разгадка: пронзаемость. Так дает пронзить себя листу, лучу, — что уже не он, а: лист, луч. — Перерождение. — Чудо. — От лермонтовской лавины до Лебедянского лопуха — всё налицо, без пропуску, без промаху. Но страстнее трав, зорь, вьюг — возлюбил Пастернака: дождь. (Ну и надождил же он поэту! — Вся книга плывет!) Но какой не-осенний, не мелкий, не дождичек — дождь! Дождь-джигит, а не дождичек! Начнете: Сестра моя Жизнь — и сегодня в разливе Расшиблась весенним дождем обо всех... Дальше: «Плачущий сад» (изумительное от первой строки до последней. Руки грызу себе, что приходится разрывать). Ужасный! Капнет и вслушается, Все он ли один на свете. (Мнет ветку в окне как кружевце) Или есть свидетель (Пропуск:) Ни звука. И нет соглядатаев. В пустынности удостоверясь, Берется за старое — скатывается По кровле, за желоб, и через... (Упираю: одиночество дождя, а не человека под дождем!) Дальше: «Зеркало». ...Так после дождя проползают слизни Глазами статуй в саду. Шуршит вода по ушам... А вот совсем очаровательное: У капель — тяжесть запонок, И сад слепит, как плес, Обрызганный, закапанный Мильоном синих слез... Дальше, в стихотворении «Дождь»: Снуй шелкопрядом тутовым И бейся об окно. Окутывай, опутывай, Еще не всклянь темно!.. (и, пропускаю;) Теперь бежим сощипывать, Как стон со ста гитар, Омытый мглою липовой Садовый Сен-Готард. Дальше — (руки вправду будут изгрызаны!) На чашечку с чашечки скатываясь, Скользнула по двум, и в обеих — Огромною каплей агатовою Повисла, сверкает, робеет. Пусть ветер, по таволге веющий, Ту капельку мучит и плющит, Цела, не дробится, — их две еще Целующихся и пьющих... Дальше, начало стихотворения «Весенний дождь»: Усмехнулся черемухе, всхлипнул, смочил Лак экипажей, деревьев трепет... Дальше: («Болезни земли») Вот и ливень. Блеск водобоязни, Вихрь, обрывки бешеной слюны... Четверостишие из стихотворения «Наша гроза»: У кадок пьют еще грозу Из сладких шапок изобилья. И клевер бурен и багров В бордовых брызгах маляров. Через несколько страниц: Дождь пробьет крыло дробинкой... Дальше: (начало стихотворения «Душная ночь», одного из несказбннейших в книге) Накрапывало, — но не гнулись И травы в грозовом мешке. Лишь пыль глотала дождь в пилюлях, Железо в тихом порошке. Селенье не ждало целенья, Был мрак, как обморок, глубок... и — давайте уже подряд: За ними в бегстве слепли следом Косые капли... ...Дождик кутал Ниву тихой переступью... Накрапывало. Налегке Шли пыльным рынком тучи... Грянул ливень всем плетнем... Мареной и лимоном Обрызгана листва... ...Дождь в мозгу Шумел, не отдаваясь мыслью... (потому-то и дождь (жизнь!), а не размышления по поводу!) и — на последней странице книги: ...в дождь каждый лист Рвется в степь... Господа, вы теперь знаете про Пастернака и дождь. Так же у Пастернака: с росой, с листвой, с зарей, с землей, с травой... — Кстати, попутное наблюдение: разительное отсутствие в кругу пастернаковской природы — животного царства: ни клыка, ни рога. Чешуя лишь проскальзывает. Даже птица редка. Мироздание точно ограничилось для него четвертым днем. — Допонять. Додумать. — Но вернемся к траве, верней шагнем за поэтом: ...во мрак, за калитку В степь, в запах сонных лекарств... (мяты, ромашки, шалфея) Шалфея? Да, господа, шалфея. Поэт: как Бог, как ребенок, как нищий, не брезгует ничем. И не их ли это — Бога, ребенка, нищего — ужас: И через дорогу за тын перейти Нельзя, не топча мирозданья. Ответственность каждого шага, содрогающееся: не нарушить! — и какое огромное — в безысходности своей — сознание власти! — Если бы поэт уже не сказал этого о Боге, я бы сказала это о самом поэте: тот — ...кому ничто не мелко... Земные приметы, его гениальное «Великий Бог Деталей»: ...Ты спросишь, кто велит, Чтоб август был велик, Кому ничто не мелко, Кто погружен в отделку Кленового листа, И с дней Экклезиаста Не покидал поста За теской алебастра? Ты спросишь, кто велит, Чтоб губы астр и далий Сентябрьские — страдали? Чтоб мелкий лист ракит С седых кариатид Слетел на сырость плит Осенних госпиталей? Ты спросишь, кто велит? — Всесильный Бог деталей, Всесильный Бог любви, Ягайлов и Ядвиг... У Пастернака нет вопросов: только ответы. «Если я так ответил, кто-то где-то очевидно об этом спросил, может быть я сам во сне, прошлой ночью, а может быть еще только в завтрашнем сне спрошу...» Вся книга — утверждение, за всех и за всё. Есмь! И — как мало о себе в упор! Себя не помнящий... О Пастернаке и мысли. Думает? Нет. Есть мысль? Да. Но вне его волевого жеста: это она в нем работает, роет подземные ходы, и вдруг — световым взрывом — наружу. Откровение. Озарение. (Изнутри.) ...Но мы умрем со спертостью Тех розысков в груди... В этом двустишии может быть главная трагедия всей пастернаковской породы: невозможность растратить: приход трагически превышает расход: И сады, и пруды, и ограды, И кипящее белыми воплями Мирозданье — лишь страсти разряды, Человеческим сердцем накопленной... И, беспомощней и проще: Куда мне радость деть свою? В стихи? В графленую осьмину? (А еще говорят: нищие духом!) ...Будто в этот час пора Разлететься всем пружинам. Где? В каких местах? В каком Дико мыслящемся крае? Знаю только: в сушь и в гром. Перед грозой, в июле, — знаю. (Не взрыв?) Как в неге прояснялась мысль! Безукоризненно. Как стон. Как пеной, в полночь, с трех сторон Внезапно озаренный мыс. (Не озарение?) И — последнее — Как усыпительна жизнь. Как откровенья бессонны! — Пастернак, когда вы спите? Кончаю. В отчаянии. Ничего не сказала. Ничего — ни о чем — ибо передо мной: Жизнь, и я таких слов не знаю. ...И только ветру связать, Что ломится в жизнь, и ломается в призме. И радо играть в слезах... Это не отзыв: попытка выхода, чтобы не захлебнуться. Единственный современник, на которого мне не хватило грудной клетки. Так о современниках не пишут. Каюсь. Исключительно ревность Ремесла, дабы не уступить через какое-нибудь пятидесятилетие первому бойкому перу — этого кровного своего славословья. Господа, эта книга — для всех. И надо, чтоб ее все знали. Эта книга для душ то, что Маяковский для тел: разряжение в действии. Не только целебна — как те его сонные травы — чудотворна. Только доверчиво, не сопротивляясь, в полной кротости: или снесет или спасет! Простое чудо доверия: деревом, псом, ребенком в дождь! — И никто не захочет стреляться, и никто не захочет расстреливать... ...И вдруг пахнуло выпиской Из тысячи больниц! Берлин, 3—7 июля 1922 (источник — Цветаева М. И. Собрание сочинений в 7-х тт. http://thelib.ru/books/cvetaeva_marina/sve...liven-read.html

http://www.kp.ru/daily/23694.3/52202/ Бюджет сериала - четыре миллиона долларов. Все костюмы в фильме сшиты из натуральных тканей и декорированы вручную. Причем на некоторые платья были пущены дорогущие старинные кружева и антикварные пуговицы. Работа над костюмами шла безумно долго - за восемь месяцев было изготовлено более ста костюмов! Одних только пальто для Юрия Живаго сшили семь штук. Чулпан Хаматова (Лара) весь фильм отработала в жестком корсете, хотя могла бы и не делать этого - современные технологии позволяют «утягивать» талию более гуманными способами. Однако реальный корсет не только придает фигуре грациозность, но и формирует силуэт «того времени». А еще над Чулпан изрядно поработали гримеры - они придумали ее Ларе длинные белокурые волосы. В итоге все съемки Хаматова отходила в парике. Оригинальную музыку к фильму написал Эдуард Артемьев, работавший над «Солярисом» и «Сталкером» Тарковского. - Когда я обратился к Эдуарду с просьбой написать музыку, - рассказал Прошкин, - он заявил: «Столько лет все фигуристы катаются под «Доктора Живаго» Мориса Жарра! После него я не смогу!» Но Прошкин оказался настойчивым. В итоге в фильме будет звучать дивный вальс Артемьева. Между прочим, чтобы записать главную тему, скрипач Григорий Жислин специально привез из Германии скрипку Антонио Страдивари.

Доктор Живаго танцует под скрипку Страдивари Юрий Живаго с другом Мишей Гордоном (его играет Кирилл Пирогов).10 мая на НТВ - долгожданная премьера: одиннадцатисерийный фильм Александра Прошкина по роману Бориса Пастернака Наталья ВОЛОШИНА — 20.04.2006 Первую российскую экранизацию знаменитого романа Бориса Пастернака ждали очень долго. В начале шестидесятых, когда роман был опубликован, в Советском Союзе было глупо мечтать о том, чтобы снять кино - тогда и книга-то была под запретом. В 1965 году американцы сняли «Доктора Живаго» с Омаром Шарифом в главной роли. В 2002-м на экраны вышла четырехсерийная телевизионная версия режиссера Джакомо Кампиотти с Кирой Найтли и Сэмом Нилом. И вот наконец дошла очередь до отечественной экранизации. - Впервые я прочел роман «Доктор Живаго», отпечатанный на папиросной бумаге, в 1962 году, - рассказал режиссер Александр Прошкин, - и с тех пор во мне сидело: надо снять! Автор сценария Юрий Арабов от просьбы Прошкина «переписать» «Доктора Живаго» пришел в ужас. - Я посмотрел оба зарубежных фильма, после чего понял: снять «Живаго» невозможно! - признался Арабов. - Пастернак мог себе позволить вместо послесловия к роману опубликовать свои лучшие стихи, выдав их за стихи доктора Юрия Живаго, а что делать со стихами кинематографистам? В итоге роман Пастернака был изрядно переработан. - Не надо смотреть кино с романом в руках и сравнивать постранично, как это произошло с «Мастером и Маргаритой»! - заклинал Прошкин. - Мы в такие игры не играем. Поймите, это не буквальное изложение, а «по мотивам». Обаятельный негодяй Комаровский (Янковский) и в корсет затянутая Лара (Хаматова). В сериале, к примеру, не будет сцены, в которой Лара приходит к гробу Живаго. А еще режиссер и сценарист сделали адвоката Комаровского более обаятельным, чем у Пастернака. Эту роль сыграл Олег Янковский. - Наш Комаровский - умный, сильный, циничный, - рассказал режиссер. - Но при всем этом он в состоянии любить женщину так, что это становится страстью, наваждением. Именно это делает его фигуру масштабной. В роли Юрия Живаго Прошкин с самого начала хотел видеть одного только Олега Меньшикова. Однако сам Олег поначалу хотел отказаться от предложения режиссера. Меньшиков признался, что поэзию Пастернака любит, а вот к его роману относится слишком прохладно. Но оказалось, что отказать Прошкину - дело невозможное. Бюджет сериала - четыре миллиона долларов. Все костюмы в фильме сшиты из натуральных тканей и декорированы вручную. Причем на некоторые платья были пущены дорогущие старинные кружева и антикварные пуговицы. Работа над костюмами шла безумно долго - за восемь месяцев было изготовлено более ста костюмов! Одних только пальто для Юрия Живаго сшили семь штук. Чулпан Хаматова (Лара) весь фильм отработала в жестком корсете, хотя могла бы и не делать этого - современные технологии позволяют «утягивать» талию более гуманными способами. Однако реальный корсет не только придает фигуре грациозность, но и формирует силуэт «того времени». А еще над Чулпан изрядно поработали гримеры - они придумали ее Ларе длинные белокурые волосы. В итоге все съемки Хаматова отходила в парике. Оригинальную музыку к фильму написал Эдуард Артемьев, работавший над «Солярисом» и «Сталкером» Тарковского.

http://torrents.ru/forum/viewtopic.php?t=385415 Сериал "Доктор Живаго". 11 серий Год выпуска: 2005 Жанр: Драма Продолжительность: 11x45 мин. Режиссер: Александр Прошкин В ролях: Олег Меньшиков Сергей Гармаш Владимир Ильин Чулпан Хаматова Андрей Панин Кирилл Пирогов Олег Янковский Андрей Краско Алексей Петренко Наталья Коляканова Описание: Личная драма молодого врача-интеллигента разворачивается на фоне социальных и исторических потрясений начала прошлого века. Рассказ о пронзительной любви, духовных исканиях и гибели Юрия Живаго Доп. информация: Это не повтор http://torrents.ru/forum/viewtopic.php?t=360594 а доведенная до ума раздача. ВНИМАНИЕ! Имена файлов изменены относительно предыдущей раздачи в соответстие с правилами трекера. Сами серии 1-7, 9-11 соответсвуют 1:1, 8-ая в таком же качестве как и остальные. Качество: DVDRip Формат: AVI Видео кодек: DivX Аудио кодек: MP3 Видео: DivX 5 512x288 25.00fps 1053Kbps Аудио: MPEG Audio Layer 3 48000Hz stereo 128Kbps

Человеческие законы цивилизации кончились. В силе были звериные” (ч. 13, гл. 2, с. 384). 6) “Озверение воюющих к этому времени достигло предела. Пленных не доводили живыми до места назначения, неприятельских раненых прикалывали на поле” (ч. 11, гл. 4, с. 204). 7) Насилие. “Во все места стали назначать комиссаров с неограниченными полномочиями, людей железной воли, вооружённых мерами устрашения и наганами” (ч. 6, гл. 9, с. 204). 8) Переворот в жизни, когда всё рушится. Лара: “Что делается сейчас с жизнью вообще... Всё производное, налаженное, всё относящееся к обиходу, человеческому гнезду и порядку, всё это пошло прахом вместе с переворотом всего общества и его переустройством. Всё бытовое опрокинуто и разрушено” (ч. 13, гл. 13, с. 408). 9) “Владычество фразы, мёртвая буква закона. Главной бедой, корнем будущего зла была утрата веры в цену собственного мнения... теперь надо петь с общего голоса и жить чужими, вам навязанными представлениями. Стало расти владычество фразы, сначала монархической — потом революционной” (ч. 11, гл. 4, с. 204 Итак, идея жизни противопоставлена идее неживого, мёртвого, неприродного, искусственного. Вот почему Живаго уклоняется от насилия истории. По его мнению, событий революции нельзя избежать, в них можно вмешиваться, но их нельзя поворотить. Он участвует в революции скорее как частица природы. Какова роль описания природы в романе? (3-я группа) — Герои Пастернака раскрываются через общение с природой. “Природа в освещении Пастернака, — как верно писал В.Н. Альфонсов, — один из синонимов жизни”. А.Ахматова: “Природа всю жизнь была его единственной полноправной музой, его тайной собеседницей, его невестой и возлюбленной, его женой и вдовой — она была ему тем же, чем была Россия Блоку. Он остался ей верен до конца, и она по-царски награждала его”. В романе природа не только оживлена даром живого духа, но обещает присутствие в мире высших целей. В.Шаламов в письме к Пастернаку: “В чём роман поистине замечателен и уникален... — это в необыкновенной тонкости изображения природы и не просто изображения природы, а того единства нравственного и физического мира... единственного умения связать то и другое в одно, и не связать, а срастить так, что природа живёт вместе и в тон душевным движениям героев... Природа сама часть сюжета”. http://lit.1september.ru/2003/14/2.htm

Поэтическим манифестом кровного родства поэта с жизнью прозвучала книга стихов «Сестра моя — жизнь», о которой мы уже говорили. Значит, к этой идее Пастернак стремился последовательно и сознательно. Всё мало-мальски претендующее на существенность, на какую-то роль в мире человека поверяется в романе идеей жизни. Только помеченное своего рода природностью, широтой и незаданностью имеет право называться жизнью и приемлется автором. В чём прежде всего проявляется идея жизни в романе? Уже в самом заглавии — «Доктор Живаго», в профессии и фамилии героя. Фамилия Живаго этимологически связана со словом живой. Живаго — форма родительного и винительного падежей слова живой в древнерусском языке, она вызывает ассоциации с именем “Христа, сына Бога живаго”. По свидетельству писателя В.Шаламова, Б.Пастернак так объяснял выбор фамилии для своего героя: “Фамилия моего героя? Это история непростая. Ещё в детстве я был поражён, взволнован строками из молитвы церковной Православной Церкви: «Ты есть воистину Христос, сын Бога живаго». Я повторил эту строчку и по-детски ставил запятую после слова «Бога». Получилось таинственное имя Христа «Живаго». Но не о живом Боге думал я, а о новом, только для меня доступном его имени «Живаго». Вся жизнь понадобилась на то, чтобы это детское ощущение сделать реальностью — назвать именем героя моего романа” [5]. Cобытием после долгого перерыва было это головокружительное приближение в поезде к дому, который цел и есть ещё на свете и где дорог каждый камушек. Вот что было жизнью, вот что было переживанием, вот за чем гонялись искатели приключений, вот что имело в виду искусство — приезд к родным, возвращение к себе, возобновление существования” (ч. 5, гл. 16, с. 174). Что значит любовь к женщине в понимании Пастернака? — Благоговение перед другим человеком. Из стихотворения (№ 11) Ю.Живаго «Свадьба»: Жизнь ведь тоже только миг, Только растворенье Нас самих во всех других, Как бы им в даренье. Интересно, что Юрий Андреевич одинаково любит Тоню и Лару. Почему? Возможно ли такое? — Тоня олицетворяет собой семейный очаг, семью, родной для человека круг жизни. С появлением Лары этот жизненный круг раздвигается, сюда входят размышления о судьбе России, о революции, природе. Сама Тоня пишет Юрию в письме: “Антонина Александровна убеждала мужа не возвращаться в Москву, а проследовать прямо на Урал за этой удивительной сестрою, шествующей по жизни в сопровождении таких знамений и стечений обстоятельств, с которыми не сравняться её, Тониному, скромному жизненному пути” (ч. 5, гл. 2, с. 142). Особой лирической теплотой согреты главы, посвящённые Ларе. Что значила эта женщина для Юрия Андреевича? 1) Из письма Б.Л. Пастернака к писательнице Р.Швейцер: “После второй мировой войны я познакомился с молодой женщиной Ольгой Всеволодовной Ивинской и вскорости, не будучи в силах вынести раздвоения и тихого, полного грусти, упрёка моей жизни, пожертвовал едва начинавшейся близостью и с болью порвал с Ольгой Всеволодовной. Вскорости она была арестована и провела пять лет в тюрьме, в концентрационном лагере. Её взяли из-за меня, и поскольку в глазах тайных агентов она ближе всех ко мне, по-видимому, рассчитывали путём жестоких допросов и угроз добиться от неё показаний, достаточных для того, чтобы погубить меня на суде. Её героизму, стойкости я обязан тем, что меня не тронули в те годы. Она — Лара того романа, который я как раз начал писать в то время... Она — олицетворение радости жизни и самоотдачи”. После возвращения О.Ивинской из лагеря в 1954 году возобновились её личные и деловые отношения с Пастернаком. Она стала его помощницей, взяла на себя издательские хлопоты, поддерживала его во время травли, развернувшейся после публикации за рубежом «Доктора Живаго». 2) Символика имени. Лариса Фёдоровна Гишар: Лариса — “Чайка” (ассоциация с чеховской чайкой), Фёдор — “Божий дар”, Гишар — “решётка” (франц.). Имя поддерживает метафору “Лара — Россия”: Россия одухотворённая, униженная, гибнущая за решёткой [5. С. 107]. 3) Лихачёв Д.С. Размышления над романом Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго»: “А что сама Лара?.. В традициях русского классического романа есть несколько образов, как бы олицетворяющих собою Россию” [6]. 4) В.Шаламов: “...Чистейшая, как хрусталь, сверкающая, как камни её свадебного ожерелья, — Лара Гишар. Очень вам удался её портрет, портрет чистоты, которую никакая грязь «не очернит и не запачкает». Она живая в романе. Она знает что-то более высокое, чем все другие герои романа, включая Живаго, что-то более настоящее и важное”. 5) “И эта даль — Россия, его несравненная, за морями нашумевшая, знаменитая родительница, мученица, упрямица, сумасбродка, шалая, боготворимая, с вечно величественными и гибельными выходками, которых никогда нельзя предвидеть! О, как сладко существовать! Как сладко жить на свете и любить жизнь! О, как всегда тянет сказать спасибо самой жизни, самому существованию, сказать это им самим в лицо! Вот это-то и есть Лара” (ч. 13, гл. 7, с. 397). Что такое Россия для Живаго? — Окружающий мир, природа, история России. Свидетелем каких исторических событий становится герой? — Русско-японская война, волнения 1905 года, Первая мировая война, революция 1917 года, Гражданская война, красный террор, первые пятилетки, Великая Отечественная война. Вспомните, что герои романа Л.Н. Толстого «Война и мир» проходили через исторические события как через очищение, обновление. Почти все герои романа Пастернака тоже по-своему задействованы в бурной жизни века и принимают его жизнь за свою. Каждый решает свою судьбу, соотнося с требованием времени: войны, революции, голода и так далее.

Я ИДУ НА УРОК Наталья ПЛОТИНИНА -------------------------------------------------------------------------------- Идея жизни в романе Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго» Человек рождается жить, а не готовиться к жизни. Б.Пастернак Дай, Пастернак, смещенье дней, Смущенье веток, Сраженье запахов, теней, С мученьем века, Чтоб слово, садом бормоча, Цвело и зрело, Чтобы вовек твоя свеча Во мне горела Е.Евтушенко Идея жизни — идея русской литературы. Глубочайшее, острейшее чувство жизни пронизывает все великие произведения русской литературы. Какими бы разными художниками ни были Гоголь и Лермонтов, Толстой и Достоевский, Чехов и Бунин, оно всегда ощутимо в их образах как всеобъемлющая кардинальная идея. Вспомним Наташу Ростову, “клейкие листочки” Ивана Карамазова. Именно так: “Жизнь полюбить больше, чем смысл её”. Этим завораживала русская литература весь мир. Андре Моруа писал: “...никто не подарит вам такого волшебного ощущения жизни, как русские писатели”.

Христианские мотивы в стихах из романа Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго» Скачать сочинение Стихи, составляющие отдельную, заключительную часть романа «Доктор Живаго» в качестве стихов главного героя — врача Юрия Живаго, Борис Пастернак считал лучшими своими стихами. Здесь очень многие образы связаны с Евангелием. В открывающем цикл «Гамлете» поэт умоляет Бога пронести мимо чашу страданий, но сознает, что ...Продуман распорядок действий, И неотвратим конец пути. Я один,все тонет в фарисействе. Жизнь прожить ~ не поле перейти. В другом стихотворении, «На Страстной», природа скорбит о гибели Христа: И лес раздет и непокрыт И на Страстях Христовых, Как строй молящихся,стоит Толпой стволов сосновых. А в городе,на небольшом Пространстве,как на сходке, Деревья смотрят нагишом В церковные решетки. И взгляд их ужасом объят. Понятна их тревога. Сады выходят из оград. Колеблется земли уклад: Они хоронят Бога. Однако, по убеждению поэта, чудо Воскресения в Пасхальную ночь восстановит мировую гармонию, одолеет смерть: Но в полночь смолкнут тварь и плоть, Заслышав слух весенний, Что только-только распогодь, Смерть можно будет побороть Усильем Воскресенья. В одном из самых известных пастернаковских стихотворений, в знаменитой «Зимней ночи», зажженная на столе свеча, словно свеча у иконы, уподобляет любовное свидание молитве: На озаренный потолок Ложились тени, Скрещенье рук,скрешенье ног, Судьбы скрещенья. На свечку дуло из угла, И жар соблазна Вздымал,как ангел,два крыла Крестообразно. У Пастернака истинная любовь хранима ангелами. Рождеству посвящена «Рождественская звезда». Здесь Вифлеемская звезда «возвышалась горящей скирдой соломы и сена средь целой Вселенной, встревоженной этою новой звездой». А волхвы: Стояли в тени,словно в сумраке хлева, Шептались,едва подбирая слова. Вдруг кто-то в потемках,немного налево От яслей рукой отодвинул волхва, И тот оглянулся: с порога на Деву, Как гостья,смотрела звезда Рождества. И почти все следующие за «Рождественской звездой» стихи цикла уже посвящены непосредственно Иисусу Христу. В «Рассвете» поэт вновь, после долгого перерыва, приходит к вере в Господа: И через много-много лет Твой голос вновь меня встревожил. Всю ночь читал я Твой Завет И как от обморока ожил. В «Чуде» — последний путь Христа из Вифании в Иерусалим, и эпизод со смоковницей, испепеленной молнией: Найдись в это время минута свободы У листьев,ветвей,и корней,и ствола, Успели б вмешаться законы природы. Но чудо есть чудо,и чудо есть Бог. Когда мы в смятенье,тогда средь разброда Оно настигает мгновенно,врасплох. Пастернак ставит Божий Промысел выше законов природы, чудо выше знания. В «Земле» он призывает, «чтоб тайная струя страданья согрела холод бытия». В «Дурных днях» Христу во время торжественного входа в Иерусалим Припомнился скат величавый В пустыне и та крутизна, С которой всемирной державой Его соблазнял сатана. Также и самому поэту в жизни пришлось пережить немало дьявольских соблазнов от власть имущих, однако он не изменил своей музе, что и доказал «Доктор Живаго». В «Магдалине» Пастернак надеется, Что за этот страшный промежуток Я до Воскресенья дорасту. И в заключительном «Гефсиманском саду» евангельский пейзаж, где «седые серебристые маслины пытались вдаль по воздуху шагнуть», передает душевное состояние Иисуса, когда Он отказался без противоборства, Как от вещей,полученных взаймы, От всемогущества и чудотворства, И был теперь как смертные,как мы. Ночная даль теперь казалась краем Уничтоженья и небытия. Простор Вселенной был необитаем, И только сад был местом для житья. Христос обращается к своим ученикам: ...Ход веков подобен притче И может загореться на ходу. Во имя страшного ее величья Я в добровольных муках в гроб сойду. Я в гроб сойду и в третий день восстану, И,как сплавляют по реке плоты, Ко Мне на суд,как баржи каравана, Столетья поплывут из темноты. Пастернаку евангельские мотивы «стихов из романа» были необходимы для подчеркивания христианской этики, лежащей в основе «Доктора Живаго». Проповедь Иисуса освещает не только все столетия последующей истории, но и образы героев романа. Она светится не только во Вселенной, но и в душах Юрия Живаго и Лары. Живаго, в полном соответствии с фамилией, живой, его в советском обществе фактически хоронят заживо. Не случайно роман начинается с похорон отца Юрия и пророческой фразы: «Живаго хоронят». И в финале доктору Живаго суждена уже «полная гибель всерьез» — он буквально задыхается в переполненном трамвае. Но воскресает — в своих стихах, завершающих роман.

Никогда не дерись с тем, кому нечего терять: это неравный поединок. Дата публикации: 10.09.2005 15:14:33 Автор: Грасиан (Из книги «Афоризмы»)

Давать совет — охотников довольно, А исполнителей — не больно. Дата публикации: 10.09.2005 15:21:34 Автор: Лафонтен (Из книги «Афоризмы») Ничто не расточается так щедро, как советы. Дата публикации: 10.09.2005 15:21:23 Автор: Ларошфуко (Из книги «Афоризмы»)

Советы человеку Человек однажды поймал птичку. — В неволе я тебе не пригожусь, — сказала ему птичка, — отпусти меня, и я дам тебе три ценных совета. Первый совет птичка пообещала дать в руке, второй — когда она взлетит на ветку, и третий — на вершине холма. Человек согласился и спросил, каков её первый совет. — Если ты чего-то лишился, пусть даже ты ценил это не меньше жизни, не жалей об этом. Человек отпустил птичку и она, взлетев на ветку, сказала свой второй совет: — Никогда не верь тому, что противоречит здравому смыслу и не имеет доказательств. Затем она полетела на вершину холма и закричала оттуда: — О несчастный! Я проглотила два огромных бриллианта. Если бы ты убил меня, они были бы твоими. В отчаянии человек схватился за голову. — Дай мне хотя бы свой третий совет, — сказал он, придя в себя. — Какой же ты глупец! — воскликнула птичка, — ты просишь у меня третьего совета, даже не подумав над первым и вторым. Я сказала тебе, чтобы ты не сожалел о потерянном и не верил бессмыслицам, а ты только что поступил наоборот. Ты поверил нелепости и пожалел о том, чего лишился! Подумай сам, как же во мне, такой маленькой, могут поместиться два огромных бриллианта. Ты глуп, поэтому ты должен оставаться в границах, которые предназначены для обычных людей. В дервишских кругах этой притче придается огромное значение, ибо считается, что она "повышает чувствительность" ума ученика, подготавливая его к переживаниям, которые невозможно вызвать никакими обычными средствами.