68747abb09387cad29c3c67f0bae7854 Перейти к контенту

Рона

Пользователи+
  • Число публикаций

    11 846
  • Регистрация

  • Последнее посещение

  • Дней в топе

    85

Весь контент пользователя Рона

  1. http://www.otravi.ru/doc/60-teorija-nevero...-5-filmov-.html Управление сознанием и Власть толпы
  2. Рона

    Бад

    болезни центральной и периферической нервной системы ревматизм, радикулит инсульт, ишемическая болезнь мозга рассеянный склероз Линчжи Кордицепс - профессиональный препарат для улучшения мозговой деятельности МОЗГ - это центральный пульт управления нашим организмом. http://www.cordyceps.ru/linch.htm Фирмы просто разные
  3. Рона

    Бад

    Вика, ты точно не занимаешься рекламой, я вчера нашла Тяньши в Израиле, мне тоже все,все,все интересно, я три больших сообщения поставила в тему, сказала тебе спасибо, кому это интересно что в Израиле есть? Я ведь не пробовала.Тут цена трех препаратов в месяц дешевле чем сигареты мужа в месяц.Я говорю что думаю, мне нравятся Тяньши. http://www.tianshi.co.il/bioactivproducs.html http://www.htls.ru/peoples/israel/index.htm На форуме есть ребята из Израиля, может кому и понадобятся ссылки. Как обычно:в Израиле нет ,когда будет не знают.Так и с ветомом было и...Вик, ты знаешь с каким лекарством.Кордицепс и чай может найдут, а цинка нет давно.Звонила.
  4. Рона

    Видеофильмы.Музеи

    Проходя по залам музея, вы словно перелистываете избранные страницы истории..Древняя Русь. Иконопись… Различные художественные школы: Новгородская, Псковская, Московская. Знамениты имена – Андрей Рублев, Даниил Черный, Дионисий… XVIII ввек. Портреты «птенцов гнезда Петрова» - Матвеева, Никитина, изощренный профессионализм Левицкого и Боровиковского. Первая половина XIX века – эпоха романтизма. Брюллов, Кипренский, Щедрин и Венецианов. «Серебряный век» русской культуры – великолепие работ Репина, Ге, Серова, Сурикова. XX век. В Русском музее представлена самая крупная коллекция искусства начала того века. Малевич, Шагал, Татлин, Кандинский… Искусство – это зеркало, в которое человечество смотрится вот уже многие тысячелетия. Изотражений в музейных залах выстраиваются портреты прошедших эпох.
  5. Рона

    Видеофильмы.Музеи

    http://video.mail.ru/mail/kobnatmix1953.22/2547/2602.html http://video.mail.ru/mail/kobnatmix1953.22/2547/2603.html http://video.mail.ru/mail/kobnatmix1953.22/2547/2604.html Кусково http://video.mail.ru/mail/kobnatmix1953.22/2547/2601.html
  6. Место расположения Россия, Санкт-Петербург До 1917 — Русский музей императора Александра III. Крупнейший в России (наряду с Третьяковской галереей) музей русского и современного искусства. Учрежден в 1895; открыт в 1898 в Михайловском дворце (1819-25, архитектор К. И. Росси, западный корпус — 1914-16, архитектор Л. Н. Бенуа). Богатейшие коллекции древнерусского, русского и другого искусства. Художники, работы которых можно увидеть в музее: Айвазовский, Иван Константинович Бакст, Лев Самуилович Борисов-Мусатов, Виктор Эльпидифорович Врубель, Михаил Александрович Головин, Александр Яковлевич Кипренский, Орест Адамович Коровин, Константин Алексеевич Крамской, Иван Николаевич Куинджи, Архип Иванович Левитан, Исаак Ильич Малевич, Казимир Северинович Репин, Илья Ефимович Рерих, Николай Константинович Суриков, Василий Иванович Шишкин, Иван Иванович http://museum.museum-online.ru/Description/D3
  7. Рона

    А.П.Чехов.

    Чайковский и Чехов В 1890 году Антон Чехов выпустил сборник рассказов "Хмурые люди" с посвящением Петру Чайковскому. Казалось бы, что могло быть общего у молодого писателя, пусть и подающего надежды, с прославленным композитором? Оказывается, музыка занимала немалое место в жизни Чехова. Детство и юность писателя прошли в Таганроге, провинциальном городе, необычном как по составу населения, так и по традициям, особенно в области музыкальной культуры. Старший брат Чехова Александр вспоминал: "Иностранная, т. е. греческая и итальянская, аристократическая молодежь воспитывалась на музыке, и не было почти ни одного греческого и итальянского дома, из окон которого в тихий южный летний вечер не доносились бы звуки фортепиано, скрипки или виолончели и не разливались бы в лениво засыпавшем воздухе голосовые соло и дуэты из "Травиаты", "Трубадура"..." Негоцианты греческого и итальянского происхождения приглашали на гастроли итальянскую оперу. Бывала в Таганроге на гастролях и российская опера. И ничего не было удивительного, что на улицах арии из опер распевали извозчики, грузчики, прислуга. Естественно, такое повальное увлечение музыкой не обошло юного Чехова. Он бывал на спектаклях оперы, оперетты, на концертах. Любил симфоническую музыку. В Таганроге он мог слышать и сочинения Чайковского. Но лично познакомился с композитором, когда переехал в Москву. Чехов, тогда студент-медик, не оставался в стороне от музыкальной жизни столичного города. Он увлекся Чайковским и позже признавался: "Я ужасно люблю его музыку". Однако первый шаг к знакомству сделал не писатель, а композитор. В апреле 1887 года в одной из газет он увидел рассказ Чехова "Миряне" ("Письмо"). Талант молодого автора так пленил Чайковского, что он решил написать ему. Письмо отправил в редакцию газеты. Правда, оно не попало к адресату. Знаменитый композитор не случайно обратил внимание на молодого писателя. Его друг - композитор Г.А. Ларош - утверждал, что Чайковский был в значительной мере рожден литератором. Он раньше многих специалистов увидел в Чехове восходящую звезду на российском литературном небосклоне. В письмах композитору С. Танееву утверждал, что Чехов становится новым большим русским талантом, будущим столпом нашей словесности. В 1888 году Чехов приехал в Петербург и посетил дом поэта Плещеева, где познакомился с братом Чайковского - Модестом Ильичом. И так ему понравился, что был приглашен на завтрак, а там присутствовал и Петр Ильич. Эта встреча произвела на Чехова ошеломляющее впечатление. И не только потому, что он сидел за одним столом и беседовал с любимым композитором. Его поразило, что этот великий человек знает его творчество и ценит его талант. Уже тогда он решил один из новых сборников посвятить Петру Ильичу. В октябре 1889 года Чехов обратился с письмом к Чайковскому, в котором просил разрешения на такое посвящение. А через день композитор пришел в гости к Чехову и дал свое согласие. В тот день Антона Павловича ожидал еще один сюрприз. Через несколько часов посыльный вручил ему пакет от Чайковского. Тот писал: "Посылаю при сем свою фотографию и убедительно прошу вручить посланному вашу". На подаренной фотографии Чайковский смотрится собранным, суровым, на лице отражена напряженная работа мысли. В верхней части фотографии надпись: "А.П. Чехову от пламенного почитателя. П. Чайковский 14 окт. 89". Посыльному были вручены фотография, письмо и книга. На своем фото Антон Павлович написал: "Петру Ильичу Чайковскому на память о сердечно преданном и благодарном почитателе. Чехов". А в письме были такие слова: "Посылаю вам фотографию и книгу, и послал бы солнце, если бы оно принадлежало мне". На книге, которую автор подарил композитору, он сделал надпись: "Петру Ильчу Чайковскому от будущего либреттиста 89.14.ХI А. Чехов". Видимо, Чехов был так сильно взволнован, что вместо октября ошибочно указал ноябрь. Надпись требует еще одного пояснения: дело в том, что Чайковский предложил Чехову написать для него либретто по повести Лермонтова "Бэла". В то время композитор вынашивал мысль создать оперу по этому произведению. Задумка не была осуществлена. Посвящение нового сборника Чайковскому было событием не только для молодого Чехова, но и для композитора. Он писал брату Модесту: "Представь себе, Чехов написал мне, что хочет посвятить мне свой новый сборник рассказов. Я был у него с благодарностью. Ужасно горжусь и радуюсь". Вскоре Чайковский уезжает в Италию, где пишет оперу "Пиковая дама". А Чехов отправляется в многомесячное путешествие на Сахалин, остров ссыльных. Изучает положение жизни отверженных и проводит перепись жителей этой окраины Российской империи. В период подготовки к поездке он написал Модесту Ильичу: "Через полторы-две недели выйдет в свет моя книжка, посвященная Петру Ильичу. Я готов день и ночь стоять почетным караулом у крыльца того дома, где живет Петр Ильич, - до такой степени я уважаю его. Если говорить о рангах, то в русском искусстве он теперь занимает второе место после Льва Толстого, который давно уже сидит на первом. (Третье я отдаю Репину, а себе беру девяносто восьмое)". Отсвет творчества Чайковского, его музыки лежит на сочинениях Чехова, особенно на его пьесах. Они очень музыкальны. Это заметили даже при переводе на иностранные языки. Доказательством может служить мнение Андре Моруа: "Любая пьеса Чехова подобна музыкальному произведению". http://chehov.niv.ru/chehov/bio/chajkovskij-i-chehov.htm
  8. Рона

    Грабарь Игорь

    Игорь Эммануилович 25 марта 1871 Будапешт, Венгрия 16 мая 1960 Москва Русский художник, историк искусства, музейный деятель. Родился в Будапеште 25 марта 1871 в семье Э.И.Грабаря, видного общественного деятеля, который в 1876 вынужден был переселиться в Россию из-за преследований, которым подвергался, выступая против антиславянской политики австро-венгерских властей. Учился в петербургской Академии художеств (1894-1896), в частности у И.Е.Репина, а также в студии А.Ашбе в Мюнхене (с 1896); организовав вместе с Ашбе школу, преподавал там в 1898-1901. Жил в Петербурге (с 1889) и Москве (с 1903). Был членом объединений "Мир искусства" и "Союз русских художников". В Подмосковье созданы наиболее известные его произведения: "Сентябрьский снег" (1903), "Белая зима. Грачиные гнезда", "Февральская лазурь", "Мартовский снег" (все 1904), "Хризантемы" (1905), "Неприбранный стол" (1907) и др. Грабарь пишет на открытом воздухе, учитывая достижения французских импрессионистов. Тогда же обнаружился его талант портретиста, а также архитектора (неоренессансно-палладианская усадьба Захарьино под Москвой, 1909-1914). Активно работал как художественный критик (в журналах "Мир искусства", "Старые годы", "Аполлон" и др.). С 1906 совместно с издателем И.Н.Кнебелем осуществил серию монографий о крупнейших мастерах нового русского искусства, написал для этой серии книги об И.И.Левитане (1913, в соавторстве с С.Глаголем) и В.А.Серове (1914). Значительную роль в деле самоопределения национальной художественной школы сыграла подготовка многотомной Истории русского искусства (1906-1916; в связи с войной издание прервалось на 6-м томе), где он был автором ряда важнейших разделов. Грабарь внес большой вклад в русскую культуру, став попечителем и директором Третьяковской галереи (1913-1925), а также организатором и директором Центральных реставрационных мастерских в Москве (1918-1930, с 1944 - научный руководитель), которым позднее было присвоено его имя. Исследования Грабаря расширили знания об отечественной средневековой культуре (уточнив, в частности, творческий облик Феофана Грека и Андрея Рублева) и усовершенствовали методику реставрации. В советский период Грабарь активно занимался живописью, охотно обращаясь к пейзажу и портретам "старинных русских людей". Писал и официальные полотна ("В.И.Ленин у прямого провода", 1933). Капитальное значение имеют двухтомная книга Грабаря о Репине (1937) и мемуарная "автомонография" "Моя жизнь" (1937). При его участии вышла большая часть новой "Истории русского искусства" (тт. 1-13, 1953-1969). В поздние годы Грабарь исполнял обязанности директора Института имени В.И.Сурикова (1937-1943), Всероссийской Академии художеств (1943-1946), Института истории искусств АН СССР (с 1944). Умер Грабарь в Москве 16 мая 1960.
  9. Рона

    Исаак Левитан

    http://jivopis.ru/gallery/levitan/index.php 43 картины Осенняя песня http://allday.ru/2007/12/09/klassicheskaja...ak_levitan.html
  10. Рона

    Исаак Левитан

    Левитан... Страшное чувство одиночества, ощущение бездны и конца, несмотря на красу ненаглядную «Золотой осени», «Над вечным покоем», «Тихой обители». Эти багряные, золотые, серые и лазурные краски-враги встречаются и манят вас горькой прощальной улыбкой. Вы не сразу можете понять, отчего. Что случилось? Ведь так красиво и благостно у этой стены... Однако чувство потерянности и какой-то тоски не проходит. Так же пронзительно и неотразимо чарует молодой Есенин. Так неотразимо и грустно пахнет весною черемуха. Наедине с Русью. Вот разгадка этой тайны. Левитан как никто чувствовал мощь и непобедимость зовущей дали, неоглядность просторов, которые могут оглушить тишиной и усталой прелестью. Мастер понял глубину одиночества большой земли, нетронутость Природы, ее сна и пробуждения. Он видел сумерки, чуял свет первой звезды. Если у картин Сурикова или Виктора Васнецова будто слышатся звуки музыки Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина, то у полотен Левитана звучат мелодии Чайковского, Рахманинова... Вы забываете на миг, что та Русь давным-давно стала другой, что в ста шагах от вас гремит огромный город, шуршат шины, пахнет бензиновой гарью, бегут будни, спешат по делам москвичи. Нет! Это все где-то далеко, а совсем рядом «Владимирка», и поет, поет унылую песню разбойный степной ветер, оплакивая чью-то загубленную душу, дождь сеет прозрачную сеть грусти и безысходности, и змеится розовая дорожка к стеклянной, словно замершей речке, гудит, гудит вечерний звон, его малиновые звуки разлились во всем пейзаже, и вам хочется заблудиться, забыться в этой гулкой тишине. Россия конца XIX века. Огромная иерархическая лестница, наверху которой - царь. Пониже ступенькой - вельможная знать, а далее все гуще и гуще - «российские типы» из дворянского, чиновничьего, купеческого сословия. У самого низа этого гигантского сооружения - море людское - народ,- омывающее подножие громадины. Колоссальная по размаху страна с духовно сильным и красивым ликом народным была скована цепями условностей, связана узами суеверий и невежества, где все большую роль играл «чистоган», все крепла и крепла власть денег, власть тьмы. Блок писал: В те годы дальние, глухие, В сердцах царили сон и мгла... Силы иерархии, догмы, мундирного почитания смыкались с серыми буднями, подлостью, нищетой. А теперь, когда мы представили себе всю грандиозность Российской империи, всю многослойность ее построения, погрузимся в самую глушь, в бездну - в Ковенскую губернию, в Кибарты, близ станции Вержболово... Там в августе 1860 года раздался пронзительный плач младенца. Родился Исаак Ильич Левитан. Конечно, никто в бедной семье станционного служителя не смел и думать, что их сын - великий русский художник - будет в Москве и частенько станет бывать в Петербурге и что его будут признавать и приветствовать большие люди. Но пока это все в туманной дали судьбы. Вообразите всю безжизненную суету местечка Кибарты. Гвалт и шум базара, длинные щербатые кирпичные заборы, костлявые, тощие старики с войлочными желтыми бородами, с глазами, налитыми до краев гордынью и скорбью. Но сумерки ростовщичества, скука, ожесточенность споров будто не касались маленького Исаака. Он не любил посада, обожал бродить босой по пыльным дорогам окраины... Когда приближался вечер, первая, робкая голубая звезда мерцала в прорыве багровых и розовых пылающих туч закатного неба. Она была еле заметна, эта маленькая звездочка - вестница ночи, прохлады, покоя. День еще догорал, скрипели телеги обгоняя малыша, клубилась пыль, чавкала непросыхающая грязь, вопили нескладные, размахивающие руками люди в длинных черных сюртуках. Над всем этим гамом, словно ветхая шуба, висела гниль старины. Жизнь местечка. Своеобразная, диковатая. Крашенные светлой лазурью домишки стояли, как льдины, в студенистых морях грязи... Стемнело. Стало тише, прохладнее. Ушли тучи. Закат тлел алыми углями. И тогда ярче зажглась наша звездочка. Она взошла над местечком. Кто знает, может быть, это была звезда маленького Левитана. Странный и нелюдимый, уходил он далеко за околицу и долго, долго вглядывался в даль полей, вслушивался в пение ветра, щебет птиц. Ждал появления луны. Ему не сиделось дома: там было тесно, душно и очень грустно. Исаака не все считали нормальным ребенком, многое прощали. Он целые дни бродил по лугам, что-то шептал, неотрывно следил за бегом облаков. А когда шел, усталый, домой, его окружали ветхие деревянные сараи, набитые хламом, косые крыши лачуг. Он иногда содрогался от бешеных криков скандаливших обывателей - будто проснувшись, вздрагивал и... плакал. Такой чудной был этот мальчик, Исаак Левитан, у которого свой, особенный внутренний мир. Мир, в котором царили тишина, простор и покой. Единственно, где он находил отраду,- в черных глазах матери, всегда печальных, ласковых, любящих. Тикали старые ходики, пел сверчок, бормотал что-то отец. Ох, как было тоскливо! Но малыш забывал об окружающей его тесноте и нужде. Он грезил об огромном мире, где властвовало солнце, воздух и ветер. Будущий художник был готов излить свои чувства в еще неясных для него образах, но нищета и приниженность мешали ему, не давали выхода мечтам... Но еще придет волшебная пора, когда сама царица-природа поможет ему. Тщедушный мальчонка с фантазией истинного поэта преодолевал прозаизм ужасного быта. Его интимная детская лиричность не могла вступить в бой с пошлостью и жестокостью тогдашнего времени. Единственно, что он мог,- это стараться не замечать уродства, грязи, всей этой кровоточащей язвы окружающего его мира - нищих, калек, бездушных процентщиков, богачей-мироедов... Его душа тянулась к свету, к прекрасному, а его считали чуть ли не юродивым. Жизнь давала юному Левитану ежедневные суровые уроки, от которых трудно было укрыться или уйти. Но мальчишка был настойчив, он видел перед собой великую исцелительницу - Родину. Дни текли, проходило детство. "Я очень дорожил знакомством с Левитаном, потому что ни один художник не производил на меня такого впечатления, как он. В каждой картине его, даже незначительном наброске, я видел то, что Крамской называл в картине "душой"... Эту душу я видел не только в картинах Левитана, но и в его этюдах. По моему мнению, никто так, как Левитан, не знал и не любил нашу бедную русскую природу. Мало того, он обладал даром заставить и других понимать и любить ее." (Ланговой А.П.) http://isaak-levitan.ru/taina.php
  11. Рона

    Исаак Левитан

    Портрет Исаака Левитана работы Алексея Степанова "Природа... Вот вечно и призывно звучащий зов красоты, свежести, чистоты, который связывает человека с миром жизни Земли, не ведущей счета годам, ибо нет машин, могущих подсчитать с точностью количество зорь и закатов, поцелуев и вздохов, меру горя и счастья. Проснись! Взгляни за окно, и ты будто впервые увидишь во всем величии и простоте, как медленно, не торопясь, плывут и плывут ладьи-облака, услышишь немудреную песню ветра, до слуха донесется шепот деревьев и трав. А над всем этим миром, вдруг как будто вновь увиденным, великолепно будет сиять голубое небо как символ бытия, столь быстротечного и, однако, достаточно неспешного, дабы дать время понять чары самого существования рода человеческого. И тогда душе твоей, иногда замороченной суетой, станут особенно дороги художники, а их не так много, которые открывают немеркнущий, лучезарный, а порою трагический облик купели нашей - Родины. И среди мастеров, сумевших в своих полотнах остановить само время и дать нам возможность вглядеться в диво, которое нам дадено, был Левитан. Надо признаться, что не всегда мы можем постичь душой всю прелесть окружающего нас мира, ведь для этого мало быть только зорким, - надо сохранить умение поражаться, быть юным, невзирая на убежавшие куда-то годы, проведенные в заботах, труде, радости и горе... Надо сохранить жажду жизни, все то, что невольно заставляет нас любить прекрасное, ненавидеть жестокость, уродство. Кто, как не поэты, композиторы, художники, помогают нам в трудную минуту найти себя, заставить поверить в силу добра, в торжество красоты. Миллионы людей обязаны нравственной крепостью, чистотой этических убеждений, любовью к природе великим мастерам искусства. В чем тайна очарования пейзажей Левитана? Почему прелесть его безлюдных тихих полотен так звучит в душе человека? Ведь десятки, сотни отличных живописцев писали березы, поляны, волжские просторы... Придите в Третьяковку. Конечно, вас околдует Куинджи, и вы долго будете стоять у холстов этого чародея... Крепко, крепко обнимут вас просторы шишкинских картин и поразит соединение мощи и уюта его сосновых лесов, ясность, прозрачность необъятных далей... Но - чу! Вот они, милые сердцу саврасовские «Грачи». Какое щемящее чувство юности и свежести источает старый холст, как звонко и отрадно звучит мартовская капель... Саврасов - учитель Левитана. Васильев, Поленов, Серов, Остроухов... Все, все они изумительно хороши. Согласно поют краски в пейзажах у Нестерова, Жуковского и Борисова-Мусатова, но...
  12. Рона

    Дягилев вечен.

    http://ricolor.org/history/cu/his_cult/dyagilev/6/
  13. Рона

    Исаак Левитан

    Дягилев пишет о Левитане, который «успел научить нас тому, что мы не умели ценить и не видели русской природы русскими глазами…Стоит нам на минуту выбраться из удушливого чада пыльных городов и хоть немного ближе подойти к природе, чтобы вспомнить с благодарностью великие уроки художника русской земли».
  14. Рона

    Исаак Левитан

    В 1900 году Левитан умер. Чехов потерял близкого друга и родного человека. Примечательно, что несмотря на то, что Чехов, как никто другой, знал Левитана, он так и не оставил о нем никаких воспоминаний... Сергей Дягилев, основатель журнала "Мир искусства", не раз буквально умолял Антона Павловича написать хоть что-нибудь о Левитане, намереваясь опубликовать эти воспоминания в своем журнале к очередной годовщине рождения или смерти художника. Но все было напрасно. Чехов так ничего и не написал. Конечно, не потому, что ему нечего было сказать о "дорогом Левиташе". Возможно, что писатель не хотел раскрывать и выставлять публике то близкое и трогательное, что связывало величайшего писателя и величайшего живописца. А, возможно, Антон Павлович считал, что никто не расскажет о Левитане лучше, чем его произведения.. "Природу украшать не надо, но надо почувствовать ее суть и освободить от случайностей." (Левитан И.И.)
  15. Рона

    Исаак Левитан

    http://lib.aldebaran.ru/author/arseneva_el...nnikova__0.html http://lib.aldebaran.ru/author/arseneva_el...nnikova__1.html
  16. Рона

    Исаак Левитан

    http://isaak-levitan.ru/nikolay-smirnov16.php "Золотой Плес". Повесть Николая Смирнова об Исааке Левитане Проводив пароход, художник опять зашагал по аллее. Не хотелось ни думать, ни вспоминать... только впивать и впивать ночную прохладу, только любоваться и любоваться лунной ночью. Везде и во всем царствовала жизнь, такая прекрасная, что каждый вздох и шаг наполняли все существо преизбыточно благодарным волнением. И, как всегда, была в душе страстная и острая жажда воплощения жизни в искусстве, какая-то чувственная жадность к каждому оттенку лунного луча, к каждому его переливу среди сонно застывших берез. Луна постепенно склонялась, никла к краю неба, которое стало неуловимо светлеть, покрываться никелем, слабо краснеть на востоке. Сильно и крепко запахло водяной свежестью, прохладой росы, пивным запахом хвои - и сонно, протяжно, все звучнее и радостнее запели, окликая утро, первые петухи. Глава восьмая На рассвете художник часто уходил на охоту в подгородные луга и болота. Эти охоты обычно делила с ним Софья Петровна. Пробуждались в сумраке, быстро проходили пустой улицей, поднимались обтопанной горной тропой, шли росистой долиной к бору. Веста, беснуясь, взад-вперед носилась по тропе. Софья Петровна, стараясь казаться серьезной, окликала и удерживала собаку. Художник с улыбкой смотрел на свою спутницу: что-то особенно милое было во всех ее несколько неловких движениях, что-то задорно-мальчишеское и грациозное - в ее костюме.. На пей были узкие сапожки, серые мужские брюки, серая, стянутая патронташем жакетка, маленькая альпийская шляпка с тетеревиным пером. Ружье, легкую двухстволочку, она картинно несла на плече. В бору пахло хвоей, и этот запах, холодивший губы, напоминал вкус мятной лепешки. Из овражков наплывал запах грибов, очень крепкий, наркотический. В полях, выжатых и просторных, лежал земляничный свет только что показавшегося солнца. В деревнях выгоняли стада, перекликались и спевались пастушьи трубы. Шли окрайком болота - на одной линии, шагах в тридцати друг от друга. Веста кружилась хищной сноровкой, постоянно спутывая ход, причуивая («прихватывая») где-то близко то невидимое, но чувствуемое, что до озноба волновало ее своим душисто-острым теплом. Вот она оглянулась безумными глазами, метнулась в сторону и сразу стала сбавлять шаг, стала вытягиваться, упруго выправляя хвост. Наконец, вся дрожащая, собака замерла, высоко подняв голову с низко повисшими ушами. Исаак Ильич шагнул вперед. Из-за кочки, стуча крыльями, поднялся, с задумчивой болотной важностью потянул мимо Софьи Петровны долгоносый дупель. Она вскинула ружье, повела стволом, выстрелила. Птица шлепнулась в воду. - С полем! - весело (и несколько обиженно) сказал Исаак Ильич. Софья Петровна, разбрызгивая грязь, бросилась к упавшей птице. Эта милая и странная женщина, креолка с глубоким и любящим русским сердцем, беззаботная амазонка с Москвы-реки, была сейчас счастлива истинно детским счастьем, выражая его с ребяческой непосредственностью. Она, как девочка, кружилась на носках, тормошила художника, ласкала Весту, звонко смеялась. Горящая от возбуждения, весело сияющая совсем молодыми глазами, она привлекала какой-то особой, странной и дикой красотой. - Ну, ну, Софи, - снисходительно улыбался художник, - я целиком разделяю вашу радость, но не надо развлекать собаку. Пошли дальше. И опять шли, переходили с болота на болото, стреляли по резко вскрикивающим, стремительно и косо взлетавшим бекасам, отдыхали на солнце, которое уже жгло лицо, сушило росу, струилось и сыпалось по верхам зеленого, свежего леса. Обходя лес, поднимались на холм, останавливались, - художник очень любил это место. «Какой простор!» - говорил он, оглядываясь. Кругом лежали выжатые поля, болота, деревни, и во все стороны уходили леса. Слабо светились заволжские села. На юге возникали и тут же, на глазах, расплывались, сигарным пеплом опадали облака. Все было просто, но очень ярко, и эта простота, эта яркость (вернее - ясность), создаваемая не пышностью красок, а их скромной и глубокой многоцветностью, особенно трогала художника. И он весело шагал вперед, шутя и переговариваясь с Софьей Петровной, внимательно следя за неутомимо!! Вестой. Проходили опушкой, березовой вырубкой, где высокие пни, облитые смолой, напоминали обсахаренные куличи, подвигались к глухому Горшовскому болоту, на котором постоянно водились утки. Исаак Ильич, позвав Весту, скрывался в тенистой глуши, и Софья Петровна оставалась одна - стояла, по-охотничьи приподняв ружье, на берегу заросшего затона. Голубело небо, кружился и посвистывал ястреб, дурманно пахло илом, нагретой водой, и все это казалось проникнутым той таинственностью, которая напоминала столь волновавшие когда-то романы о прериях, о сказочных реках - Ориноко и Миссисипи, о каком-то неведомом заповедном озере. Потом все наполнялось громом и плеском, где-то близко раздавалось тревожное утиное кряканье, раскатывались выстрелы, мгновенно падала, крутя крыльями, тяжелая птица - и Софья Петровна вздрагивала и замирала, на нее вплотную налетала стайка чирков. Один из них после ее удара валился в воду, и она опять шумела, звала собаку, бросалась к берегу. - Уйдет, уйдет! - с мольбой и жалостью кричала она. - Веста! - повелительно говорил, показываясь в кустах, вымокший и радостный Левитан. Собака осторожно плыла, путаясь в камышах, к утке, бережно выносила ее на берег, прямо в руки Софье Петровне. - Вот прелесть! - восхищалась Софья Петровна, обнимая собаку дрожавшей рукой, в которой была зажата стреляная гильза. - Вы очаровательны, - опять улыбался Исаак Ильич. Софья Петровна, опуская в сетку убитую птицу, отвечала с прежним ребяческим восхищением: - Я всегда была уверена в своих больших возможностях. И, ловко заложив новые патроны, звучно щелкала ружейным затвором. - Пойдем поищем куропаток! Куропаток искали в поле, в мелких и густых перелесках, среди которых сухо желтели овсы. Птицы обычно долго бежали от собаки, а взлетали с тугим треском, похожим на треск быстро развернутого веера. У них были округло-стройные крылья, бархатистое оперение - легкая седина, насквозь светившаяся тонкой бирюзой. Художник, избегавший в искусстве изображения птиц и зверей, - они на его картинах написаны в большинстве А.С.Степановым, - однажды, сразу после охоты, написал, по просьбе Софьи Петровны, два натюрморта - куропаток и уток. - Это на память о ваших охотничьих успехах, - сказал он. После охоты ощущали то убаюкивающее довольство, которое знакомо, вероятно, действительно только охотникам. Лица пылали от солнца и ветра, в ушах слышался дальний звон птичьего взлета, ружейных выстрелов, и во всем теле струилась изнемогающая лень, детская усталость... "Я очень дорожил знакомством с Левитаном, потому что ни один художник не производил на меня такого впечатления, как он. В каждой картине его, даже незначительном наброске, я видел то, что Крамской называл в картине "душой"... Эту душу я видел не только в картинах Левитана, но и в его этюдах. По моему мнению, никто так, как Левитан, не знал и не любил нашу бедную русскую природу. Мало того, он обладал даром заставить и других понимать и любить ее." (Ланговой А.П.)
  17. Рона

    Исаак Левитан

    http://isaak-levitan.ru/master/33.php Михаил Нестеров об Исааке Левитане: "Говорить о Левитане мне всегда приятно, но и грустно. Подумать только: ведь он был лишь годом старше меня, а я как-никак еще работаю. Работал бы и Левитан, если бы "злая доля", ранняя смерть не отняла бы у нас, всех знавших и любивших его, всех старых и новых почитателей его таланта, - чудесного художника-поэта. Сколько дивных откровений, сколько не замеченного никем до него в природе показал бы людям его зоркий глаз, его большое чуткое сердце. Левитан был не только прекрасным художником - он был верным товарищем-другом, он был настоящим полноценным человеком..." читать далее » А.А. Федоров-Давыдов об Исааке Левитане: "Исаак Левитан - один из наиболее значительных не только русских, но и европейских пейзажистов XIX столетия. Его искусство впитало горести и радости своего времени, переплавило то, чем жили люди, и воплотило творческие искания художника в лирических образах родной природы, став убедительным и полноценным выражением достижений русской пейзажной живописи..." читать далее » Александр Бенуа об Исааке Левитане: "Самым замечательным и драгоценным среди русских художников, внесших в черствый реализм живительный дух поэзии, является безвременно умерший Левитан. В первый раз Левитан обратил на себя внимание на Передвижной выставке 1891 года. Он выставлялся и раньше, и даже несколько лет, но тогда не отличался от других наших пейзажистов, от их общей, серой и вялой массы. Появление же «Тихой обители» произвело, наоборот, удивительно яркое впечатление. Казалось, точно сняли ставни с окон, точно раскрыли их настежь, и струя свежего, душистого воздуха хлынула в спертое выставочное зало, где так гадко пахло от чрезмерного количества тулупов и смазных сапог..." читать далее » закрыть "Левитан в своих работах очень точно, может быть и сознательно, передавал общий тон в природе, что и давало ему возможность с необычайной правдивостью изображать моменты дня. Все его картины столь разнообразны по общему тону, что мы сразу видим, какой именно день и какой момент дня изображен художником." (Крымов Н.П.)
  18. Рона

    Исаак Левитан

    Лунная дорога Сколько скорбного, отчаянного, безнадежного передумано вот у этого, быть может, голубца... Около них постоянно устраивают привалы арестантов. Я наблюдал много раз. - Левитан болезненно поморщился. - Какие тяжелые картины человеческого горя видала эта дорога! По ней вместе с колодниками прошли сотни революционеров. Я, кажется, где-то вблизи слышу кандальный звон... Он вскочил и стал напряженно всматриваться туда, откуда ему почудились зловещие звуки. Софья Петровна знала, каким исключительно нервным, болезненно чувствующим человеком был Левитан. Он мог действительно увидеть то, чего сейчас не было. Она это знала - и каждый раз поддавалась полету его воображения. Невольно Кувшинникова повернулась в направлении его взгляда. В голосе, в фигуре, в печальных глазах художника Кувшинникова чувствовала большую и острую жалость. Поэтическая панорама изменилась. Исаак Ильич увидел затаенную скорбь. Владимирского шоссе, над которым каждый день всходило и светило солнце, пели звонкие птицы, по обочинам вызревали океаны русской ржи и пшеницы - кормилиц народных, опускались мирные, ясные, благодатные вечера, не стало. Левитан хотел видеть по-своему. - Уже поздно, - сказал он, торопливо надевая ягдаш, - пойдемте скорее домой. Завтра рано утром я возвращусь сюда. Мне надо :все приготовить для работы. Он встал до света, не хотел будить Кувшинникову и, нагруженный всем необходимым, вышел потихоньку на улицу. Городок спал в холодной полумгле. Утренник легкой белой кисеей лег на траву. Окна в домах были отпотелые. Кое-где на мокрых скользких крышах, недружелюбные к холоду, каркали бессонные вороны. Ежась от утренней острой сырости, Левитан быстро зашагал к недалекой городской окраине. Софья Петровна догнала его с пальто в руках и насильно заставила одеться. Снаряженная по-походному, в теплом, с ружьем, она напоминала часового при Левитане. Кувшинникова отобрала лишние вещи у Исаака Ильича, застегнула ему пальто на все пуговицы, нахлобучила крепко и глубоко шляпу - только тогда успокоилась и, невыспавшаяся, сладко зевнула. Исаак Ильич написал "Владимирку" в несколько сеансов. Кувшинникова и художник попеременно переносили на руках из Городка к голубцу и обратно большой тяжелый холст. У голубца на Владимирском шоссе задумал картину и работал над ней печальный и тоскующий пейзажист-гражданин. На большее он не был способен. Исаак Ильич жил в суровые и страшные десятилетия истории России. Господство насилия казалось ему неодолимым. Он не знал и не понимал, где выход. Да едва ли и задумывался над этим. Он искренне сочувствовал бедам народным, тепло и трогательно жалел народ, любил его, был всегда предан ему и своими мыслями и сердцем - и не верил в его силы, не видел их и не ощущал. У Левитана не было негодования, он не переживал испепеляющего гнева против насилия и насильников, неизбежного в натурах сильных, непокорных, воинственных. Художником владела лишь тихая грусть, он мягко и безвольно подчинялся. Что такое левитановская "Владимирка"? Это грандиозный сумеречный вечерний пейзаж какого-то безымянного безлюдного, унылого, размытого шоссе, убегающего в серую даль, к серому небу. Если бы мы раньше не знали, что называлось Владимиркой и что о ней говорила стоустая молва, пейзаж Левитана воспринимался бы только как проницательное и проникновенное изображение природы России. Одно из наиболее ярких, впечатляющих и национальных. Русские люди через пейзажи Левитана научились понимать национальную свою природу. До Левитана никто не мог выразить на полотне те разнообразные и глубокие ощущения, которые русские люди переживали от своей природы, не умея дать имени им. В одно лето Исаак Ильич создал картины: "У омута", "Владимирка", "Лесистый берег", "Вечерний звон". Этюдов он уже не считал, хотя нередко в них мастерство художника достигало высшего своего проявления. Большие картины Исаака Ильича направлялись по одному пути, никто этого не оспаривал, их на корню приобретал П. М. Третьяков. Жадный ко всему выдающемуся, собиратель протягивал руки и к лучшим этюдам. Но тут Третьяков побеждал далеко не всегда. Он медлил, колебался, скопидомничал, не любил делать что-либо срыву, долго обдумывал - и запаздывал. В то лето Исаак Ильич вернулся из Болдина необыкновенно жизнерадостный, довольный, полный новых творческих замыслов. Зима предстояла хорошая. В привезенных этюдах было несколько мотивов, которые особенно увлекли художника. Он собирался уже "делать" картину. Но однажды в мастерскую поспешно вошла Софья Петровна - и налаженная жизнь кончилась. Кувшинникова принесла неожиданные и неприятные вести. Удивительному художнику - творцу русского пейзажа - пришлось вспомнить свою национальность. В Москве началось очередное гонение против евреев. Полицейский врач Кувшинников узнал, что среди прочих изгоняемых был знаменитый Левитан. Ему дали срок - двадцать четыре часа. Стоял холодный сентябрь. Исаак Ильич недавно перебрался на зимнюю квартиру. Он не любил деревни осенью. Он достаточно побыл о летнем уединении. Художник скучал по друзьям, знакомым, по той маленькой культуре, какую находил в тогдашней Москве. Все это Левитан снова терял. Софья Петровна собирала его, возмущенная и бессильная. Время истекало. Исаак Ильич выехал только с самым необходимым. Он верил, что влиятельные поклонники выхлопочут ему возвращение на другой же день. Художник добрался до Болдина и не распаковывался. Прошла неделя. Кувшинникова прислала унылое письмо. И вещи стали выниматься из чемоданов. Хлопотали в Москве, хлопотали в Петербурге. Левитан томился в Болдине, как в карантине. Когда-то в другом Болдине, недалеко от Болдина Сушнева, в холерный год отсиживался Пушкин, запертый со всех сторон непроезжими рогатками. Художник горько сравнил прошлое и настоящее. Почти ничего не изменилось в этой непонятной, ни за что, ни про что любимой России. Исаак Ильич прожил октябрь-ноябрь-декабрь. У него скопилась пачка теплых дружеских писем со штемпелями Москвы и Петербурга. Софья Петровна неожиданно увлеклась зимней охотой на лисиц. Дмитрий Павлович, бережно закутывая в шубу, покорно провожал жену в Болдино. От Левитана скрывали, но он чувствовал, что друзья, хлопотавшие о праве художника жить в Москве, далеко не были уверены в успехе. Софья Петровна уже представляла, как придется разорять мастерскую, упаковывать картины и куда-то вывозить их. Бедная женщина ходила по Москве разъяренная, острая и злая на слово, от нее сильно доставалось тем, кто издевался над замечательным русским художником. Она сделала много. В петербургских и московских верхах поняли, что поднятые в обществе в защиту Левитана шум и возмущение ставили власть в смешное и затруднительное положение. Исаак Ильич до января не смел показаться в Москве. Он потерял ползимы. Всех родственников художника выселили без права въезда обратно. Тут уж помочь никто не мог. Жизнь опять устраивалась, дворник снес в участок непрописанный волчий паспорт еврея и вернул его с широким, на полстраницы, лиловым полицейским штампом: гонение кончилось. Оно стоило русскому искусству не дешево - почти год бездеятельной жизни Левитана. Художник возвратился в Москву, но так до новой летней поездки в провинцию ни за что и не взялся. В тот год Левитан и Кувшинникова сняли помещение в старинном имении под Вышним Волочком, близ озера Удомли Обедневшие помещики оказались большими поклонниками художника, относились к нему с таким вниманием, что весь уклад жизни в доме располагался в соответствии с работой пейзажиста. Это было сделать не так легко. К хлебосолам и радушным людям, имевшим многочисленную родню, с первым весенним теплом начинали съезжаться дальние и ближние родичи. Скоро они населили все углы в обширном доме. Он напоминал шумный пансион, а не частный дом. Но когда днем Исаак Ильич писал, заботливые хозяева уводили куда-то всю многоголосую ораву своих гостей. Наставала та чудесная многозначительная тишина, какая бывает только в деревне. Левитан был в полном одиночестве. Даже трех хозяйских собак держали в это время взаперти в отдаленном садовом павильоне. "Вобрав в свое искусство все лучшее из того, что было создано его предшественниками, Левитан решает проблему необычайной сложности – проблему глубокого философского осмысления природы." (Кочик О.Н.)
  19. Рона

    Исаак Левитан

    Константин Коровин Константин Коровин (1861-1939) - известный русский художник конца 19 - начала 20 века, крупнейший представитель русского импрессионизма. В юности вместе с Левитаном обучался живописи в одном классе в Московском училище. Несколько лет будущие друзья провели вместе, живя бок о бок и делясь друг с другом своими мечтами и надеждами. На склоне лет, уже живя во Франции, Коровин написал большую книгу воспоминаний, в которой, разумеется, нашлось место и другу детства. "Мне пятнадцать лет. На экзамене рисования в Училище живописи, ваяния и зодчества в Москве на Мясницкой я получил похвалу от преподавателей с правом выбрать себе профессора и поступить к нему в мастерскую. Пришел домой и говорю матери: - Вот какая история: если я поступлю к П. С. Сорокину, там у него все иконы пишут, а у В. Г. Перова - жанр; вот приятель моего брата Сергея, Яковлев, пишет такие страшные картины - замерзший художник, градобой, волки едят женщину, грабитель, а мне бы хотелось к Алексею Кондратьевичу Саврасову. Я только издали его видел. Это он написал "Грачи прилетели". Он такой большой, и у него добрые глаза. Мама, - говорю я, - я не хочу быть архитектором, это так скучно. Пойду к Саврасову. Ты не сердись. - Как хочешь, учись у кого вздумаешь, - ответила мать просто. Долго в эту ночь я не мог заснуть. Все думал - что я буду писать. Надо что-нибудь грустное - деревню, ночь. Деревня спит, один огонек в избе. Это там, где я жил с отцом и матерью. Светит месяц, и воет собака. Это собака моя осталась там, Ленька и Булычев кормят ли ее - я не знаю. Как она меня любит! Когда приеду-ждет. Как рада она, когда приеду! А я ее ударил еще за утку - зачем не принесла. Хорошая собака. Зачем я ее ударил? Там, может быть, она голодная и бьют ее... А Саврасов, какой печальный - глаза добрые, он все поймет. Мама, должно быть, думает - зачем я архитектором не хочу быть. Ну, хорошо, я архитектором кончу курс. Но все же мне живопись больше нравится. Архитектура - это совсем не трудно. Ночь я провел в тревоге, пошел утром в Училище увидать профессора Алексея Кондратьевича Саврасова. Свернув в трубочки этюды, которые писал летом из окна моей комнаты в Москве - сараи, забор, ветви деревьев, - пошел по Мясницкой в Училище. Пройдя верхний этаж большого здания, где были мастерские, остановился у двери. Написано: "Мастерская профессора Саврасова". Несмотря на ранний час, за дверью бренчала гитара и было слышно - кто-то пел. Я постучался. Гитара умолкла, и оттуда крикнули: "Иди!" Я вошел и увидел освещенную комнату с большими окнами, у которых стояли картины на мольбертах, а слева в углу высоко наставлены березовые дрова. Около них сидел на полу С. И. Светославский - художник, ученик Саврасова. В руках у него была гитара. Против, на полу, лежал юноша с большими кудрями - И. И. Левитан. Поодаль, на железной печке, сторож мастерской солдат Плаксин кипятил в железном чайнике чай. Светославского и Левитана я видел раньше у брата моего - Сергея. Это были его приятели. Светославский взял с печки завернутую в бумагу колбасу, нарезал ее, положил ломтиками на пеклеванный хлеб, дал Левитану, а также и мне, сказав: "Ешь". - Это брат Сережи, - сказал он Левитану, показав на меня. Налив в стаканы чаю, он сел на табурет и начал петь, аккомпанируя себе на гитаре: Зажурився чумачина, Что копиечки нема, Сидит лупает очами, Мов голодная сова, Волоки, волоки, вы мои, Наробили клопоту вы мини. Пив горилку, пив наливку, Ище с музыкой ходыв. А пришлося до расплаты, Так в полиции сидив. Волоки, волоки, вы мои, Заробляли грошики вы мини. Левитан надел сапоги и, встав, умывался в углу. Плаксин лил ему воду из ковшика. Вытираясь полотенцем, он смотрел на меня красивыми карими глазами и спросил: - Костя, ты тоже сюда хочешь в мастерскую поступить? - Да, - ответил я. - И не боишься? Я не понял и спросил: - А что? - А то, что мы никому не нужны. Вот что. И, обернувшись к Светославскому, сказал: - Я видел этюды его. Он совсем другой, ни на кого не похож. - Ты архитектор, - сказал мне Светославский. - Мне говорил Сережа про тебя... - Да, я буду потом архитектором... Но мне не так нравятся город, дома... Природа лучше... Я охотник... "Запоминать надо не отдельные предметы, а стараться схватить общее, то, в чем сказалась жизнь, гармония цветов. Работа по памяти приучает выделять те подробности, без которых теряется выразительность, а она является главным в искусстве." (Левитан И.И.)
  20. Рона

    Исаак Левитан

    Левитан показал нам то скромное и сокровенное, что таится в каждом русском пейзаже, - его душу, его очарование. Нестеров М.В. .. любовь к природе, требовательность к себе и исключительная зрительная память - таковы характерные черты Левитана, как художника. ... Левитан остался в моей памяти как художник, неразрывно связанный с русской национальной школой пейзажа, как художник, глубоко любящий родную природу, без устали ее изучающий и с большим мастерством воплощающий эту природу в своих работах. Бакшеев В.Н. Левитан понял, как никто, нежную, прозрачную прелесть русской природы, ее грустное очарование... Живопись его, производящая впечатление такой простоты и естественности, по существу, необычайно изощренна. Но эта изощренность не была плодом каких-то упорных усилий, и не было в ней никакой надуманности. Его изощренность возникла сама собой - просто так он был рожден. До каких "чертиков" виртуозности дошел он в своих последних вещах!.. Его околицы, пристани, монастыри на закате, трогательные по настроению, написаны с удивительным мастерством. Головин А.Я. Левитан любил природу как-то особенно. Это была даже и не любовь, а какая-то влюбленность... Любил ли Левитан свое искусство? В этом, разумеется, не может быть сомнений. Если он любил что-нибудь в жизни всеми фибрами своего существа, то именно искусство. Он любил его как-то трепетно и трогательно. Искусство было для него чем-то даже святым. Верил ли он в себя? Конечно, да, хотя это и не мешало ему вечно сомневаться, вечно мучиться, вечно быть недовольным собой. Левитан знал, что идет верным путем, верил в этот путь, верил, что видит в родной природе новые красоты, но в то же время ему вечно казалось, что он не передает и доли всего найденного, всего, что жило в его душе. Чехова М.П. Я очень дорожил знакомством с Левитаном, потому что ни один художник не производил на меня такого впечатления, как он. В каждой картине его, даже незначительном наброске, я видел то, что Крамской называл в картине "душой". . Эту "душу" я видел не только в картинах Левитана, но и в его этюдах. По моему мнению, никто так, как Левитан, не знал и не любил нашу бедную русскую природу. Мало того, он обладал даром заставить и других понимать и любить ее. Ланговой А.П. Великий труженик, великий мастер, он каждодневно совершенствовался - ему всегда казалось, что можно сделать лучше, он волновался и мучился... Великий поэт природы, до конца почувствовавший неизъяснимую прелесть слова "родина", он в картинах своих сумел передать любовь к ней, не приукрашенную ничем, прекрасную в своей непосредственности. Юон К.Ф. Картины Левитана - это его задушевные песни, изображенные красками на полотне. Симов В.А Ах, были бы у меня деньги, купил бы я у Левитана его "Деревню", серенькую, жалконькую, затерянную, безобразную, но такой от нее веет невыразимой прелестью, что оторваться нельзя: все бы на нее смотрел да смотрел. До такой изумительной простоты и ясности мотива, до которых дошел в последнее время Левитан, никто не доходил до него, да не знаю, дойдет ли кто и после. Чехов А.П Природа живет не только внутренней, но и внешней стороной, и схватить эту жизнь во внешности может только художник. Левитан кроме привлекательной внешности в колорите схватывает и глубокие поэтические мотивы, поэтому, как художник, он выше и глубже Серова. Киселев А.А Чем больше я видался и говорил с удивительно душевным, простым, задумчиво-добрым Левитаном, чем больше смотрел на его глубоко поэтические пейзажи, тем больше я стал понимать и ценить... большое чувство и поэзию в искусстве... Я понял, что не нужно копировать предметы и усердно их раскрашивать, чтобы они казались возможно более эффектными, - это не искусство. Понял я, что во всяком искусстве важнее всего чувство и дух - тот глагол, которым пророку было повелено жечь сердца людей. Что этот глагол может звучать и в краске, и в линии, и в жесте - как в речи. Я сделал из этих новых для меня впечатлений надлежащие выводы для моей собственной работы в театре. Шаляпин Ф.И. Левитан, вдумчивый по природе, ищущий не только внешней "похожести", но и глубокого скрытого смысла, так называемых "тайн природы", ее души… Глаз у него был верный, рисунок точный. Левитан был - "реалист" в глубоком, непреходящем значении этого слова: реалист не только формы, цвета, но и духа темы, нередко скрытой от нашего внешнего взгляда. Он владел, быть может, тем, чем владели большие поэты, художники времен Возрождения, да и наши - Иванов, Суриков и еще весьма немногие. Нестеров М.В. Особенно большая заслуга Левитана в том, что он, бывая за границей, не поддался влиянию ни одного из современных тогда, весьма разнообразных и модных течений в европейском искусстве. Все эти влияния Запада не отразились на его творчестве; он до конца своей жизни сохранил свое лицо художника, свою сущность и навсегда остался верным своей родине. Через всю свою жизнь он пронес в своем сердце любовь к русскому пейзажу, к его родным красотам. Бялыницкий-Бируля В.К. Передо мной целый ряд новых, начатых или полуоконченных чудных работ!.. Целый ряд блестящих затей, новых художественных замыслов, новых мотивов, в которых еще с большей силой и прелестью развертывается его дивный дар - так поэтично передавать русскую природу. Целый ряд новых, широко и красиво начатых пейзажей-песен, с присущей ему чарующей прелестью, с особенным, ему лишь свойственным настроением и тонкой музыкой-словом, со всеми теми свойствами его тонкой художественности личности, которые на обычном языке у нас выражаются одним словом - по - "левитановски". Пастернак Л.О. Левитан - это художник, который так ясно, таким чистым, таким пленительным голосом спел свою песню о русской природе, что противоречивых толкований его творчества мы почти не встречаем в литературе. И трудно даже встретить зрителей, которые, подходя к его произведениям с открытой душой и сердцем, останутся равнодушными, не подпадут под обаятельную, удивительную искренность и влюбленность Левитана в русскую природу, не подпадут под обаяние его редчайшей способности передавать все оттенки, все особенности характерных признаков и черт природы средней полосы России. Иогансон Б.В Глаз Левитана был настолько нежен, что малейшая фальшь или неточность в колорите были у него немыслимы. Эта высокая одаренность художника тончайшим "слухом живописи" позволяла ему в большей степени, чем его сверстникам, передавать тончайшие состояния природы. Его художественная скрипка пропела нам о незабываемых красотах скромной русской природы. Иогансон Б.В Как мало ценят - как мало дорожат вещами Левитана. Ведь это же стыдно. Это такой огромный, самобытный, оригинальный талант. Это что-то такое свежее и сильное, что должно было бы переворот сделать. Да, рано, рано умер Левитан. Чехов А.П. Левитан - истина, то, что нужно, то, что именно любишь, то, что дороже всего на свете. Бенуа А.Н Картина, это что такое? Это кусок природы, профильтрованный через темперамент художника, а если этого нет, то это пустое место. Левитан И.И. ( Из воспоминаний П.И. Петровичева ) Может ли быть что трагичнее, как чувствовать бесконечную красоту окружающего, подмечать сокровенную тайну... и не уметь, сознавая свое бессилие, выразить эти большие ощущения. Левитан И.И Видишь телегу - рисуй телегу, видишь корову, рисуй так, как видишь, старайся передать то, что чувствуешь, то настроение, которое создается у тебя при виде той или другой картины природы. Левитан И.И Никогда не гонитесь за большими размерами этюдов; в большом этюде больше вранья, а в маленьком совсем мало, и если вы по-настоящему, серьезно почувствуете, что вы видели, когда писали этюд, то и на картине отобразится правильное и полное впечатление виденного. Левитан И.И. Ищите общее, живопись не протокол, а объяснение природы живописными средствами. Не увлекайтесь мелочами и деталями, ищите общий тон. Пишите по-русски, как видите. Зачем подражать чужому, ищите свое. Левитан И.И. Природу украшать не надо, но надо почувствовать ее суть и освободить от случайностей. Левитан И.И. Окончить картину иногда очень трудно. Иногда боишься испортить одним мазком. Вот и стоят они, "дозревают", повернутые к стене. Нужно работать быстро, но не спешить заканчивать. Чтобы закончить, иногда нужно два-три мазка, а вот каких, не сразу решишь. Левитан И.И. Запоминать надо не отдельные предметы, а стараться схватить общее, то, в чем сказалась жизнь, гармония цветов. Работа по памяти приучает выделять те подробности, без которых теряется выразительность, а она является главным в искусстве. Левитан И.И Посмотрите, как интересно, главное, ново. Нужно внимательно следить за жизнью искусства, чтобы не повторять много раз писанного. Новая тема, новый сюжет это уже нечто. Напишите по-иному, чем все пишут, и ваше место в жизни искусства обеспечено. Многие в поисках новых тем едут далеко и ничего не находят. Ищите около себя, но внимательно, и вы обязательно найдете и новое и интересное. Левитан И.И ...Но что же делать, я не могу быть хоть немного счастлив, покоен, ну, словом, не понимаю себя вне живописи. Я никогда еще не любил так природу, не был так чуток к ней, никогда еще так сильно не чувствовал я это божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя так как оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью. Без этого чувства не может быть истинный художник. Многие не поймут, назовут, пожалуй, романтическим вздором - пускай! Они - благоразумие... Но это мое прозрение для меня источник глубоких страданий. Может ли быть что трагичнее, как чувствовать бесконечную красоту окружающего, подмечать сокровенную тайну, видеть бога во всем и не уметь, сознавая свое бессилие, выразить эти большие ощущения... Левитан И.И Воображаю, какая прелесть теперь у нас на Руси - реки разлились, оживает все... Нет лучше страны, чем Россия! Только в России может быть настоящий пейзажист. Левитан И.И Вот это идеал пейзажиста - изощрить свою психику до того, чтобы слышать "трав прозябанье". Какое это великое счастье! Левитан И.И.
  21. Рона

    Исаак Левитан

    Вот что писал о Левитане близко знавший его Игорь Эммануилович Грабарь: “Левитан любил русскую природу фанатически, почти исступленно, и благодаря своей особой чуткости и нервной проникновенности он сумел вобрать в себя все мысли и чувства, которым горели его сверстники и товарищи. Претворив их в своем индивидуальном, ему одному присущем лиризме, он выразил все это в своих картинах, отразивших искания целого поколения. Он был самым большим и самым мудрым мастером русского пейзажа”. На заседании, посвященном 100-летию со дня рождения Левитана, замечательный пейзажист Нисский сказал: “Вся жизнь, все творчество Левитана прошли над любимой им страной, над ее природой благотворным дождем, после него над русским пейзажем воссияла чудесная радуга, в ворота которой должны проходить все художники, любящие свою страну, свой народ, свою природу”. http://isaak-levitan.ru/chehov.php
  22. Рона

    Исаак Левитан

    Исаак Левитан и Антон Чехов Наиболее близким другом Левитана и человеком, наиболее глубоко понимавшим его творчество, стал великий русский писатель Антон Павлович Чехов. Левитан и Чехов были ровесниками и познакомились еще в конце 1870-х годов, когда оба были бедными студентами. Как-то зимою Левитан заболел и его друг, Михаил Чехов, привел своего брата Антона проведать больного. После этого они постоянно встречались в Москве и, видимо, в Звенигороде, где некоторое время работал в больнице Антон Павлович. В это же время Чехов начинал писать свои небольшие юмористические рассказы (еще под псевдонимом Антоша Чехонте). Но особенно душевной стала дружба писателя и живописца с 1885 года, когда Левитан вместе с семьей Чеховых провел лето в подмосковной усадьбе Киселевых Бабкино близ Нового Иерусалима (туда же он приезжал на отдых и в два последующих года). Только что переживший тяжелый душевный кризис, доведший его до попытки самоубийства (к счастью, неудачной), Левитан нашел в семье Чеховых теплое, родственное отношение и искреннюю дружескую помощь. Сохранилось немало воспоминаний о царившей в Бабкино целительной атмосфере любви к природе, живому слову и искусству, о совместных чтениях стихов Пушкина и сатиры Салтыкова-Щедрина, музыкальных вечерах, прогулках на природе, о веселых играх, организатором которых был неистощимый в своем остроумии Антон Павлович. Необычайно близкими оказались Чехов и Левитан и в каких-то сокровенных основах своего мироощущения, и, соответственно, поэтики творчества. Эта близость ясно сказывается в письмах Левитана к Чехову, раскрывающих светлую, доверчивую, но и нервную, легко ранимую, импульсивную натуру художника. Письма эти, иногда весело-ироничные, а иногда исполненные глухой мрачной тоски, позволяют ощутить и важность душевной поддержки Левитана Чеховым, и левитановское восхищение творчеством писателя как пейзажиста - отдельные описания природы у которого он считал верхом совершенства. Правда, впоследствии, в 1892 году, был в истории дружбы Левитана и Чехова эпизод, ненадолго омрачивший их отношения и связанный с чеховским рассказом Попрыгунья (другое название - Великий человек). С сюжете этого рассказа Чехов использовал некоторые моменты взаимоотношений Левитана, его ученицы Софьи Кувшинниковой и ее мужа, врача Дмитрия Кувшинникова. Но эта обида была, в общем, напрасной - и художник Рябовский (главный персонаж рассказа, прототипом которого был Исаак Ильич), и образ попрыгуньи у Чехова были достаточно далеки и от Левитана, и от Кувшинниковой, незаурядной, одухотворенной женщины. Вскоре дружба писателя и художника, к их взаимной радости, возобновилась. Чехов подарил живописцу свою книгу с надписью: "Величайшему художнику от величайшего писателя. Милому Левиташе Остров Сахалин на случай, если он совершит убийство из ревности и попадет на оный остров. Их самые сердечные отношения сохранились до конца дней художника." Тогда же, в Бабкине, дружба с Левитаном, восхищение его работами, видимо, многое дали и Чехову как писателю и мыслителю. Как и Левитан, он готов был "душу отдать за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки, лужицы, отражающие в себе томный, грустный закат" и особенно любил весну. "Майские сумерки, нежная молодая зелень с тенями, запах сирени, гудение жуков, тишина, тепло - как это ново и необыкновенно, хотя весна повторяется каждый год" (из повести "Моя жизнь"). Подмосковную природу он стал называть левитанистой и писал в одном из писем их общему товарищу - архитектору Федору Шехтелю: "Стыдно сидеть в душной Москве, когда есть Бабкино... Птицы поют, трава пахнет. В природе столько воздуха и экспрессии, что нет сил описать... Каждый сучок кричит и просится, чтобы его написал Левитан". Изучая свеженаписанные работы Левитана, писатель даже говорил, что "вот эта твоя картина более левитанистая, чем предыдущие..." Перекликаются с творчеством Левитана и такие программно важные для Чехова произведения 1880-х годов, как повесть "Степь", рассказы о детях и животных, в которых важнейшую роль играют образы природы и выражены представления писателя о норме, истинно человечном образе мыслей и чувств. "Нужны чистые, поэтические и естественные побуждения, столь же прекрасные, как мир природы... Человек должен быть достоин земли, на которой он живет... Какие красивые деревья и какая, в сущности, должна быть возле них красивая жизнь!" - в подобных утверждениях Чехова, близких к левитановским устремлениям, проявляется нерв, сердце его поэтики. В 1890 году Левитан представил широкой публике свою знаменитую картину "Тихая обитель", и ее успех по-своему отразился и в творчестве Чехова. В его повести "Три года" есть эпизод, где героиня на художественной выставке рассматривает полюбившуюся ей картину, описание которой являет синтез впечатлений писателя от работ Левитана, в том числе и от Тихой обители: "На первом плане - речка, через нее бревенчатый мостик, на том берегу тропинка, исчезающая в темной траве... А вдали догорает вечерняя заря. И почему-то стало казаться, что эти самые облачка, и лес, и поле, она видела уже давно и много раз, и захотелось ей идти, идти и идти по тропинке, и там, где была вечерняя заря, покоилось отражение чего-то неземного, вечного, океана чистой радости и ни чем не омраченного блаженства..." Соответствие переживаний, воплощенных в левитановских пейзажах, каким-то самым заветным чаяниям современной ему интеллигенции обусловило то, что понятие "пейзажа настроения" и его развитие в отечественном искусстве порой связывают почти исключительно с именем Левитана. Современники оставили немало признаний в том, что Левитан помог им увидеть родную землю. Александр Бенуа вспоминал, что "лишь с появлением картин Левитана" он поверил в красоту, а не в "красоты" русской природы: "...оказалось, что прекрасен холодный свод ее неба, прекрасны ее сумерки, алое зарево закатного солнца и бурые весенние реки, прекрасны все отношения ее особенных красок" Не только в пейзажах Левитана, но и в самой его личности, облике. его манерах люди находили, можно сказать, идеальный образец человеческих достоинств. В зрелые годы Левитан, "превратившийся - по замечанию его первого биографа Соломона Вермеля - из нищего мальчика в изящного джентльмена", воспринимался как "удивительно душевный, простой, задумчиво-добрый" человек, который "поражал всякого своим замечательным лицом и чуткими, вдумчивыми глазами, в которых светилась редкая и до крайности чуткая, поэтическая душа" (Федор Шаляпин). Одним из свидетельств признания особой духовной красоты Левитана стало обретение в нем Поленовым модели для изображения Христа в своей большой историческо-религиозной картине "Мечты". Левитан не был верующим, крещеным христианином и в своем отношении к религии, видимо, был близок самому Чехову, не принимая догм и формальностей ни одного из вероисповеданий, но видя в них (при условии основания "не на букве, а на духе") различные формы искания Солнца Истины. Сам он остро чувствовал и стремился выразить на холсте "божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так как оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью". Левитан всем существом - психикой, "музыкальным" мышлением был проникнут присущими русской природе ритмами, мелодиями, аккордами. И порой в его пейзажах, их плавной мелодике, задумчивой тихой красоте золота и лазури, ясно ощущается родство с образом высшего смысла мироздания, универсального всеединства, некогда воплощенным Андреем Рублевым в его гениальной иконе, созданной "дабы воззрением на Святую Троицу побеждался страх ненавистной розни мира сего, побеждало начало любви". 1890-е годы - время расцвета мастерства Левитана, его широкого признания и популярности у ценителей искусства. Но жизнь его и в эти годы отнюдь не была безоблачной, лишенной горестей и тягот. Не случайно рядом с пейзажами, утверждавшими красоту русской природы и единящих с ней мыслей и чувств, в его творчестве есть и драматические образы, в которых живет память о несовершенстве действительности. В таких работах ощущается, что Левитан, говоря словами Александра Блока о Чехове, "бродил немало над пропастями русской жизни". В них отразились его размышления о противоречивости человеческого бытия, страдание от столкновений с несправедливостью. В конце 1890-х годов для Левитана особенно характерным стало обращение к сумеречным пейзажам, изображению спящих деревень, лунных тихих ночей, когда "пустыня внемлет богу, и звезда с звездою говорит" (М.Ю. Лермонтов). В таких работах (Лунная ночь в деревне, 1897, Восход луны. Деревня, 1898; пейзаж на камине в доме А.П. Чехова в Ялте; Сумерки. Стога, 1899) он достиг небывалого лаконизма изображения, той его обобщенности, которая позволяет художнику буквально монументализировать дыхание земли... Изображая тающие в лиловом сумраке очертания стогов, березы, призрачно белеющие в сизой мгле и словно излучающие тихий свет, художник делал, казалось бы, простейший деревенский русский мотив выражением медитативного слияния с "божественным нечто, разлитым во всем". Такие работы, позволяющие ощутить высокую этическую основу, философскую глубину взгляда позднего Левитана на мир, сопоставимы с лучшими стихотворениями любимого им всю жизнь Тютчева и, конечно, с образами Чехова, в рассказах конца 1890-х годов часто выражавшего свои сокровенные мысли и чувства через пейзажи, близкие левитановским. Так, в рассказе Человек в футляре (1898) пошлости и мелочам обывательского быта противостоит красота, бесконечность природы и вызываемых ею чувств и мыслей: "Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с ее избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо; в этом своем покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна, прекрасна, и кажется, что и звезды смотрят на нее ласково и с умилением и что зла уже нет на земле и все благополучно". Еще более едины чувство красоты ночной природы и высокая "чеховско-левитановская" этика в рассказе В овраге (1900), где героини в скорбную минуту все-таки верят, что, "как ни велико зло, все же ночь тиха и прекрасна, и все же в божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрасная, и все на земле только ждет, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью"... В 1900 году Левитан умер. Чехов потерял близкого друга и родного человека. Примечательно, что несмотря на то, что Чехов, как никто другой, знал Левитана, он так и не оставил о нем никаких воспоминаний... Сергей Дягилев, основатель журнала "Мир искусства", не раз буквально умолял Антона Павловича написать хоть что-нибудь о Левитане, намереваясь опубликовать эти воспоминания в своем журнале к очередной годовщине рождения или смерти художника. Но все было напрасно. Чехов так ничего и не написал. Конечно, не потому, что ему нечего было сказать о "дорогом Левиташе". Возможно, что писатель не хотел раскрывать и выставлять публике то близкое и трогательное, что связывало величайшего писателя и величайшего живописца. А, возможно, Антон Павлович считал, что никто не расскажет о Левитане лучше, чем его произведения...
×
×
  • Создать...