Рона

Читается вслух с выражением проникновенным голосом Николая Николаевича Дроздова: "В центральных районах Сахары и в Аравийских пустынях обитают маленькие симпатичные лисички – феннеки. Ранней весной в их норах появляются четыре-пять щенят. Жители оазисов, если им посчастливится выследить феннеков, раскапывают нору и приносят домой очаровательных малышей с крохотным хвостиком и маленькими круглыми ушами. Зверята быстро прибывают в весе, но еще быстрее растут их уши. Когда животные подрастут настолько, что уже годятся в суп (выращивают феннеков отнюдь не для забавы), они, как остроумно заметил американский физиолог К. Шмидт-Нильсен, состоят главным образом из ушей".

Не,я даже не знаю что искать

Понятия не имею,я бы его назвала Ушастик

Открой тему в поэзии.Фарида и я любим Ю.Мориц.И ты,открывай.

Юля,надеюсь что Фей,не Адвокат,но о нем нельзя,он тут не бывает и хорошо.

За позитив спасибо тебе.Катюша тему открыла,у нее получилось и у многих получается,а кто-то глядя на них говорит"И у меня получится",что-то делает и не верит в неизлечимую болезнь".

Да нет ни у кого никаких заслуг и подвигов нет,да и жалости никто не ждет,но честное,доброжелательное отношение должно быть в семье,на работе,на форуме должно быть,иначе зачем мы здесь?Враньё я вынести не могу,да и зачем врать в виртуале,да и в реале зачем?Когда я попала на форум"Скованные",боялась отойти от компа,там было много информации и очень душевно было.Теперь не знаю что там,муж иногда туда заглядывает,а меня выгнали.Вот ты говоришь:виртуал,а как мне Ольга и Наташа нужны.Кнопочка была дома одна(тысячи км между нами),кто-то звонил,она испугалась и я с ней говорила по аське,пока мама не появилась,а Ирца и Саша,как меня поддерживали когда Энди ушел,я звонила в Питер Любочке и ревела.Я и тему одну назвала"Такой реальный виртуал".Может я дура,но я не придуриваюсь,я так чувствую.Фото,звонки...Не совсем виртуал у нас.

А так,я считаю,нельзя,нечестно,на форуме все разные,а может эта "видимость"кому и нужна?Мне девочка писала мне друзья нужны,аська...Может кому хоть виртуальное общение нужно,дай Бог,пока.У меня тоже много что вызывает негативные эмоции,тогда я несколько дней на форуме не появляюсь.Я Olega дергаю Но когда ты нужен и можешь хоть виртуально помочь,это счастье

Все так и есть,Д.Рон,которому я очень верю,сказал"Вы завтра будите там,куда ваши мысли приведут",вроде так,я "Философию Муравья",Рона,сейчас найду. http://msforum.samaradom.ru/index.php?show...лософия+муравья

http://www.predanie.ru/mp3/Paustovskiy/

К.Г.Паустовский. Рассказы и сказки для детей и взрослых Содержание Рассказы Читает народный артист России Рафаэль Клейнер 1. Летние дни 2. Золотой линь 3. "Уэк" или последний леший 4. Заячьи лапы 5. Кот-ворюга 6. Резиновая лодка 7. Барсучий нос 8. Сивый мерин 9. Жильцы старого дома 10. Собрание чудес 11. Подарок 12. Прощание с летом Сказки Читает заслуженная артистка России Наталия Минаева 1. Тёплый хлеб 2. Стальное колечко 3. Дремучий медведь 4. Растрёпанный воробей 5. Квакша 6. Артельные мужички 7. Похождения жука-носорога Время звучания: 5 ч. 25 мин. Изготовитель: ООО "Деоника" www.deonika.ru http://files.tvspas.ru/Audio/%c0%f3%e4%e8%...ee%f1%eb%fb%f5/

Константин Паустовский Желтый свет Я проснулся серым утром. Комната была залита ровным желтым светом, будто от керосиновой лампы. Свет шел снизу, из окна, и ярче всего освещал бревенчатый потолок. Странный свет – неяркий и неподвижный – был непохож на солнечный. Это светили осенние листья. За ветреную и долгую ночь сад сбросил сухую листву, она лежала шумными грудами на земле и распространяла тусклое сияние. От этого сияния лица людей казались загорелыми, а страницы книг на столе как будто покрылись слоем воска. Так началась осень. Для меня она пришла сразу в это утро. До тех пор я ее почти не замечал: в саду еще не было запаха прелой листвы, вода в озерах не зеленела, и жгучий иней еще не лежал по утрам на дощатой крыше. Осень пришла внезапно. Так приходит ощущение счастья от самых незаметных вещей – от далекого пароходного гудка на Оке или от случайной улыбки. Осень пришла врасплох и завладела землей – садами и реками, лесами и воздухом, полями и птицами. Все сразу стало осенним. В саду суетились синицы. Крик их был похож на звон разбитого стекла. Они висели вниз головами на ветках и заглядывали в окно из-под листьев клена. Каждое утро в саду, как на острове, собирались перелетные птицы. Под свист, клекот и карканье в ветвях поднималась суматоха. Только днем в саду было тихо: беспокойные птицы улетали на юг. Начался листопад. Листья падали дни и ночи. Они то косо летели по ветру, то отвесно ложились в сырую траву. Леса моросили дождем облетавшей листвы. Этот дождь шел неделями. Только к концу сентября перелески обнажились, и сквозь чащу деревьев стала видна синяя даль сжатых полей. Тогда же старик Прохор, рыболов и корзинщик (в Солотче почти все старики делаются с возрастом корзинщиками), рассказал мне сказку об осени. До тех пор я эту сказку никогда не слышал,– должно быть, Прохор ее выдумал сам. – Ты гляди кругом,– говорил мне Прохор, ковыряя шилом лапоть,– ты присматривайся, милый человек, чем каждая птица или, скажем, иная какая живность дышит. Гляди, объясняй. А то скажут: зря учился. К примеру, лист осенью слетает, а людям невдомек, что человек в этом деле – главный ответчик. Человек, скажем, выдумал порох. Враг его разорви вместе с тем порохом! Сам я тоже порохом баловался. В давние времена сковали деревенские кузнецы первое ружьишко, набили порохом, и попало то ружьишко дураку. Шел дурак лесом и увидел, как иволги летят под небесами, летят желтые веселые птицы и пересвистываются, зазывают гостей. Дурак ударил по ним из обоих стволов – и полетел золотой пух на землю, упал на леса, и леса посохли, пожухли и в одночасье опали. А иные листья, куда попала птичья кровь, покраснели и тоже осыпались. Небось видел в лесу – есть лист желтый и есть лист красный. До того времени вся птица зимовала у нас. Даже журавль и тот никуда не подавался. А леса и лето и зиму стояли в листьях, цветах и грибах. И снега на было. Не было зимы, говорю. Не было! Да на кой она ляд сдалась нам, зимa, скажи на милость?! Какой с нее интерес? Убил дурак первую птицу – и загрустила земля. Начались с той поры листопады, и мокрая осень, и листобойные ветры, и зимы. И птица испугалась, от нас отлетает, обиделась на человека. Так-то, милый, выходит, что мы себе навредили, и надобно нам ничего не портить, а крепко беречь. – Что беречь? – Ну, скажем, птицу разную. Или лес. Или воду, чтобы прозрачность в ней была. Все, брат, береги, а то будешь землей швыряться и дошвыряешься до погибели. Я изучал осень упорно и долго. Для того чтобы увидеть по-настоящему, надо убедить себя, что ты видишь это впервые в жизни. Так было и с осенью. Я уверил себя, что эта осень первая и последняя в моей жизни. Это помогло мне пристальнее всмотреться в нее и увидеть многое, чего я не видел раньше, когда осени проходили, не оставляя никакого следа, кроме памяти о слякоти и мокрых московских крышах. Я узнал, что осень смешала все чистые краски, какие существуют на земле, и нанесла их, как на холст, на далекие пространства земли и неба. Я видел листву, не только золотую и пурпурную, но и алую, фиолетовую, коричневую, черную, серую и почти белую. Краски казались особенно мягкими из-за осенней мглы, неподвижно висевшей в воздухе. А когда шли дожди, мягкость красок сменялась блеском. Небо, покрытое облаками, все же давало достаточно света, чтобы мокрые леса могли загораться вдали, как багряные пожары. В сосновых чащах дрожали от холода березы, осыпанные сусальной позолотой. Эхо от ударов топора, далекое ауканье баб и ветер от крыльев пролетевшей птицы стряхивали эту листву. Вокруг стволов лежали широкие круги от палых листьев. Деревья начинали желтеть снизу: я видел осины, красные внизу и совсем еще зеленые на верхушках. Однажды осенью я ехал на лодке по Прорве. Был полдень. Низкое солнце висело на юге. Его косой свет падал на темную воду и отражался от нее. Полосы солнечных отблесков от волн, поднятых веслами, мерно бежали по берегам, поднимаясь от воды и потухая в вершинах деревьев. Полосы света проникали в гущу трав и кустарников, и на одно мгновенье берега вспыхивали сотнями красок, будто солнечный луч ударял в россыпи разноцветной руды. Свет открывал то черные блестящие стебли травы с оранжевыми засохшими ягодами, то огненные шапки мухоморов, как будто забрызганные мелом, то слитки слежавшихся дубовых листьев и красные спинки божьих коровок. Часто осенью я пристально следил за опадающими листьями, чтобы поймать ту незаметную долю секунды, когда лист отделяется от ветки и начинает падать на землю. Но это мне долго не удавалось. Я читал в старых книгах о том, как шуршат падающие листья, но я никогда не слышал этого звука. Если листья и шуршали, то только на земле, под ногами человека. Шорох листьев в воздухе казался мне таким же неправдоподобным, как рассказы о том, что весной слышно, как прорастает трава. Я был, конечно, неправ. Нужно было время, чтобы слух, отупевший от скрежета городских улиц, мог отдохнуть и уловить очень чистые и точные звуки осенней земли. Как-то поздним вечером я вышел в сад, к колодцу. Я поставил на сруб тусклый керосиновый фонарь «летучую мышь» и достал воды. В ведре плавали листья. Они были всюду. От них нигде нельзя было избавиться. Черный хлеб из пекарни приносили с прилипшими к нему мокрыми листьями. Ветер бросал горсти листьев на стол, на койку, на пол, на книги, а то дорожкам сада было трудно ходить: приходилось идти по листьям, как зо глубокому снегу. Листья мы находили в карманах своих дождевых плащей, в кепках, в волосах – всюду. Мы спали на них и насквозь пропитались их запахом. Бывают осенние ночи, оглохшие и немые, когда безветрие стоит над черным лесистым краем, и только колотушка сторожа доносится с деревенской околицы. Была как раз такая ночь. Фонарь освещал колодец, старый клен под забором и растрепанный ветром куст настурции на пожелтевшей клумбе. Я посмотрел на клен и увидел, как осторожно и медленно отделился от ветки красный лист, вздрогнул, на одно мгновение остановился в воздухе и косо начал падать к моим ногам, чуть шелестя и качаясь. Впервые я услыхал шелест падающего листа – неясный звук, похожий на детский шепот. Ночь стояла над притихшей землей. Разлив звездного блеска был ярок, почти нестерпим. Осенние созвездия блистали в ведре с водой и в маленьком оконце избы с такой же напряженной силой, как и на небе. Созвездия Персея и Ориона проходили над землей свой медлительный путь, дрожали в воде озер, тускнели в зарослях, где дремали волки, и отражались на чешуе рыб, спавших на отмелях в Старице и Прорве. К рассвету загорался зеленый Сириус. Его низкий огонь всегда запутывался в листве ив. Юпитер закатывался в лугах над черными стогами и сырыми дорогами, а Сатурн поднимался с другого края неба, из лесов, забытых и брошенных по осени человеком. Звездная ночь проходила над землей, роняя холодные искры метеоров, в шелесте тростников, в терпком запахе осенней воды. В конце осени я встретил на Прорве Прохора. Седой и косматый, обвяленный рыбьей чешуей, он сидел под кустами тальника и удил окуней. На взгляд Прохору было лет сто, не меньше. Он улыбнулся беззубым ртом, вытащил из кошелки толстого очумелого окуня и похлопал его по жирному боку – похвастался добычей. До вечера мы удили вместе, жевали черствый хлеб и вполголоса разговаривали о недавнем лесном пожаре. Он начался около деревушки Лопухи, на поляне, где косари забыли костер. Дул суховей. Огонь быстро погнало на север. Он двигался со скоростью двадцати километров в час. Он гудел, как сотни самолетов, идущих бреющим полетом над землей. В небе, затянутом дымом, солнце висело, как багровый паук на плотной седой паутине. Гарь разъедала глаза. Падал медленный дождь из золы. Он покрывал серым налетом речную воду. Иногда с неба слетали березовые листья, превращенные в пепел. Они рассыпались в пыль от малейшего прикосновения. По ночам угрюмое зарево клубилось на востоке, по дворам тоскливо мычали коровы, ржали лошади, и на горизонте вспыхивали белые сигнальные ракеты – это красноармейские части, гасившие пожар, предупреждали друг друга о приближении огня. Возвращались мы с Прорвы к вечеру. Солнце садилось за Окой. Между нами и солнцем лежала серебряная тусклая полоса. Это солнце отражалось в густой осенней паутине, покрывшей луга. Днем паутина летала по воздуху, запутывалась в нескошенной траве, пряжей налипала на весла, на лица, на удилища, на рога коров. Она тянулась с одного берега Прорвы на другой и медленно заплетала реку легкими и липкими сетями. По утрам на паутине оседала роса. Покрытые паутиной и росами ивы стояли под солнцем, как сказочные деревья, пересаженные в наши земли из далеких стран. На каждой паутине сидел маленький паук. Он ткал паутину в то время, когда ветер нес его над землей. Он пролетал на паутине десятки километров. Это был перелет пауков, очень похожий на осенний перелет птиц. Но до сих пор никто не знает, зачем каждую осень летят пауки, покрывая землю своей тончайшей пряжей. Дома я отмыл паутину с лица и затопил печь. Запах березового дыма смешивался с запахом можжевельника. Пел старый сверчок, и под полом ворошились мыши. Они стаскивали в свои норы богатые запасы – забытые сухари и огарки, сахар и окаменелые куски сыра. Глубокой ночью я проснулся. Кричали вторые петухи, неподвижные звезды горели на привычных местах, и ветер осторожно шумел над садом, терпеливо дожидаясь рассвета.

КВАКША Константин Паустовский Жара стояла над землей уже целый месяц. Взрослые говорили, что эту жару видно “невооруженным глазом”. – Как это можно увидеть жару? – спрашивала всех Таня. Тане было пять лет, и потому она каждый день узнавала от взрослых много новых вещей. Действительно, можно было поверить дяде Глебу, что “сколько ни проживешь на этом свете, хоть триста лет, а всего не узнаешь”. – Пойдем наверх, я тебе покажу жару, – сказал Глеб. – Откуда лучше видно. Таня вскарабкалась по крутой лестнице на мезонин. Там было светло и душно от нагретой крыши. Ветки старого клена так упорно лезли в окна, что окна трудно было закрыть. Может быть, поэтому они все лето и простояли настежь. На мезонине был балкон с резными перилами. Глеб показал Тане с балкона на луга за рекой и на дальний лес. – Видишь желтый дым? Как от самовара. И весь воздух дрожит. Это и есть жара. Все можно заметить человеческим глазом. И жару, и холод, что хочешь. – А холод – когда снег? – спросила Таня. – Нет. Даже летом можно заметить. Вот будут прохладные дни, тогда я тебе покажу, как выглядит холод. – А как? – Небо вечером бывает зеленое, как мокрая трава. Холодное небо. Пока же стояла жара, и больше всех от нее страдала маленькая лягушка. Она жила во дворе, под кустом бузины. Двор так раскалялся от солнца, что все живое пряталось. Даже муравьи не решались выбегать днем из подземных своих муравейников, а терпеливо дожидались вечера. Только одни кузнечики не боялись жары. Чем горячее был день, тем выше они прыгали и громче трещали. Поймать их было невозможно, и лягушка начала голодать. Однажды она нашла щель под дверью в каменный погреб и с тех пор все дни просиживала, сонная, в погребе, на холодных кирпичных <ступеньках. Когда молоденькая работница Ариша спускалась в погреб за молоком, лягушка просыпалась, прыгала в сторону и пряталась за разбитый цветочный горшок. Ариша каждый раз пронзительно вскрикивала. По вечерам лягушка вылезала во двор и осторожно пробиралась в тот угол, где на клумбе распускался к ночи табак и тесно росли кустистые астры. Цветы каждый вечер поливали из лейки, и потому на клумбе можно было дышать – от политой земли тянуло сыростью, а с пахучих белых цветов табака изредка падали на голову холодные капли. Лягушка сидела в темноте, таращила глаза и ждала, когда люди перестанут ходить, разговаривать, звенеть стаканами, стучать медным стерженьком от рукомойника и наконец прикрутят лампы, задуют их, и дом сразу сделается темным и таинственным. Тогда можно будет немного попрыгать по клумбе, пожевать листья астр, потрогать лапкой уснувшего шмеля, чтобы послушать, как он заворчит сквозь сон. А потом прокашляются и закричат по всем дворам петухи и придет полночь – самое хорошее время. Может быть, даже упадет роса и в мокрой траве заблестят звезды. Ночь будет тянуться долго, тихая и прохладная, и в лугах загудит нелюдимая птица выпь. Бородатый Глеб был старым, опытным рыболовом. Каждый вечер он убирал со стола скатерть, осторожно высыпал из разных коробочек бронзовые золоченые крючки, круглые свинцовые грузила и прозрачные разноцветные лески и начинал чинить свои удочки. Тогда Тане не разрешалось подходить к столу, чтобы какой-нибудь “мушиный” крючок не впился ей в палец. Когда Глеб чинил удочки, он всегда напевал одно и то же: Сидел рыбак веселый На берегу реки, И перед ним по ветру Качались поплавки. Но в это лето Глебу пришлось туго: из-за засухи пропали черви. Даже самые шустрые мальчишки отказывались их копать. Глеб пришел в отчаяние и написал на воротах дома огромными белыми буквами: “ЗДЕСЬ ПРОИЗВОДИТСЯ СКУПКА ЧЕРВЕЙ ОТ НАСЕЛЕНИЯ”. Но это тоже не помогло. Прохожие останавливались, читали надпись, с восхищением качали головами: “Ну и хитрый же человек, чего написал!” – и шли дальше. А на второй день какой-то мальчишка приписал внизу такими же огромными буквами: “В ОБМЕН НА КАРТОФЕЛЬНОЕ ВАРЕНЬЕ”. Пришлось стереть надпись. Глеб начал ходить за три километра в овраг, где под кучами старых щепок можно было накопать за час десятка два червей. Глеб их берег, будто эти черви были золотые: перекладывал сырым мхом, завязывал банку с червями марлей и держал ее в темном погребе. Там-то их и отыскала маленькая лягушка. Она долго трудилась, пока стащила марлю, потом залезла в банку и начала есть червей. Она так увлеклась, что не заметила, как в погреб спустился Глеб, вытащил ее из банки за задние лапки и вынес во двор. Там Таня кормила злую подслеповатую курицу. – Вот! – сказал Глеб грозным голосом. – Человек трудится в поте лица, чтобы нарыть хоть десяток червей, а нахальная лягушка бессовестно их ворует. И даже научилась развязывать марлю. Придется ее проучить. – Как? – спросила с испугом Таня, а курица искоса посмотрела на лягушку прищуренным глазом. – Отдать ее на съедение этой курице – и все! Лягушка отчаянно задрыгала лапками, но вырваться ей не удалось. Курица взъерошилась, взлетела и чуть было не вырвала лягушку у Глеба. – Не смей! – закричала Таня на курицу и заплакала. Курица отбежала в сторону, поджала лапу и стала ждать, что будет дальше. – Дядя Глеб, зачем же ее убивать? Дай ее мне. – Чтобы она опять воровала? – Нет. Я ее посажу в стеклянную банку и буду кормить. Разве тебе самому ее не жалко? – Ну ладно! – согласился Глеб. – Бери, так и быть. Ни за что бы я ее не простил, если бы ты не заступилась. И если бы это была обыкновенная лягушка. – А разве она необыкновенная? – спросила Таня и перестала плакать. – А ты не видишь? Это древесная лягушка, квакша. Она замечательно предсказывает дождь. – Вот она его нам и предскажет, – с облегчением вздохнула Таня и скороговоркой повторила слова, которые каждый день слышала от плотника Игната: – Дождик ой как нужен! А то хлеба и огороды посохнут, и тогда не миновать беды! Глеб отдал лягушку Тане. Она посадила ее в банку с травой и поставила на подоконник. – Веточку нужно какую-нибудь засунуть в банку, – посоветовал Глеб. – Зачем? – Когда она влезет на веточку и начнет квакать, значит, будет дождь. А дождя все не было. Лягушка, сидя в банке, слушала разговоры людей о засухе и тяжело дышала: жить в банке было, конечно, безопасно, сытно, но душно. Однажды ночью лягушка вылезла по кленовой ветке из банки и осторожно, останавливаясь и прислушиваясь, поскакала в сад. Там, в беседке, под крышей, жила в гнезде ласточка. Лягушка тихонько квакнула, и ласточка тотчас выглянула из гнезда. – Тебе чего? – спросила она – Весь день носишься-носишься, даже звон в голове стоит. А тут еще и ночью каждый будит, отдохнуть не дает. – Ты сначала послушай, а потом будешь чирикать, – ответила лягушка. – Я тебя никогда еще не будила. – Ну ладно, рассказывай, – ответила ласточка и зевнула. – Что у тебя стряслось? Тогда лягушка рассказала ласточке, что девочка Таня спасла ее, лягушку, от смерти и она, лягушка, все думала, что бы такое хорошее сделать для Тани. И вот наконец придумала, но без ласточкиной помощи ничего не получится. Люди очень тревожатся оттого, что нет дождя. Все сохнет. Хлеб может сгореть на корню. Даже для них, для птиц и лягушек, пришло трудное время: пропали червяки и улитки. Лягушка слышала, как отец Тани, агроном, говорил о засухе, а Таня слушала его и заплакала: ей было жалко и отца и всех колхозников, что мучаются из-за этой засухи. Лягушка видела, как Таня стояла однажды около высохшего куста малины, трогала почернелые, ломкие листья и тоже плакала. И еще лягушка слышала, как Танин отец говорил, что люди скоро придумают искусственный дождь. Но пока этого дождя еще нет, и людям надо помочь. – Помочь-то надо, – ответила ласточка. – Только как? Дождь отсюда далеко, за тысячу километров. Я вчера до него немного не долетела. А видеть видела. Сильный дождь, обложной. Только он сюда не дойдет – весь выльется по дороге. – А ты его приведи, – попросила лягушка. – Легко сказать – приведи. Да и не наше это, ласточкино, дело. Это стрижей надо просить. Они быстрее летают. – А ты поговори со стрижами. – Так с ними и поговоришь. Сама небось знаешь, что за народ. Одного какого-нибудь стрижонка нечаянно крылом зацепишь – не оберешься неприятностей. Сейчас же в драку лезут. Крик, шум, писк. Лягушка отвернулась, и из ее глаз скатилась в траву маленькая слеза. – Ну что ж, – прошептала она, – уж если вы, ласточки, не можете привести дождь, тогда со стрижами и говорить нечего. – Это как так не можем? – рассердилась ласточка. – Кто это тебе сказал? Мы всё можем. Даже увернуться от молнии и обогнать самолет. Для нас дождь привести – пустое дело. Только надо всех ласточек собрать, со всей области. Ласточка почистила клюв лапкой, подумала. – Ну ладно! Не реви. Пригоним сюда дождь. – А когда? – спросила лягушка. Ласточка снова почесала клюв лапой. – Надо сообразить. Это не так просто. Собрать всех ласточек – два часа. Лететь до дождя тоже два часа. Обратно с дождем лететь потруднее. Часа четыре пролетим, не меньше. Часов в десять утра будем здесь. Ну, прощай! Ласточка перелетела на скворечню, пискнула и исчезла за тесовыми крышами. Лягушка вернулась в дом. Там все спали. Лягушка влезла в банку, взобралась на ветку клена и тихонько квакнула. Никто не проснулся. Тогда она квакнула громче, потом еще громче, еще и еще, и вскоре ее кваканье заполнило все комнаты, стало слышно в саду. И по всей деревне, в ответ на него, сразу всполошились и заорали петухи. Они старались перекричать друг друга, срывали голоса, сипли и снова орали, неистово хлопая крыльями. Они подняли такой гомон, что со сна можно было подумать, будто в деревне пожар. В доме все сразу проснулись. – Что случилось? – спросонок спросила Таня. – Дождь будет! Дождь! – ответил ей из соседней комнаты отец. – Слышишь, квакша кричит! И петухи заголосили по всем дворам. Верная примета. Глеб вошел со свечой в комнату к Тане и посветил на банку с лягушкой. – Ну так и есть! – сказал он. – Так я и думал! Квакша влезла на ветку и кричит, надрывается. Даже позеленела от натуги. Утро пришло, как всегда, безоблачное, но часам к десяти далеко на западе громыхнул и рассыпался по полям первый гром. Колхозники вышли на обрыв над рекой и смотрели на запад, прикрыв глаза ладонями. Ребята полезли на крыши. Ариша начала торопливо подставлять под все водосточные трубы лоханки и ведра. Отец Тани каждую минуту выходил во двор, смотрел на небо, прислушивался и все повторял: “Лишь бы не мимо, лишь бы захватила нас эта гроза”. Таня ходила следом за ним и тоже прислушивалась. Гром подходил ближе. Его раскаты стали торжественнее и шире. На западе поднялась черная туча. Глеб спешно собирал свои удочки и смазывал сапоги, – после грозы должен был начаться, по его словам, бешеный клев. Потом в воздухе запахло свежестью дождя. Сад тихонько зашумел листвой, туча придвинулась, и веселая молния как бы распахнула во всю глубину огромное небо. Первая капля дождя звонко ударила по железной крыше. Тотчас стало так тихо, будто все прислушивались к этому звуку и, затаив дыхание, ждали второй капли. Сам дождь тоже прислушивался и соображал, правильно ли он уронил эту первую пробную каплю. И, помедлив, решил, что правильно, потому что вдруг сразу сорвался и загрохотал по крыше тысячами капель. За окнами полились-заблестели полноводные струи дождя. – Идите сюда! – закричал с мезонина Глеб. – Скорее! Все побежали по лестнице на мезонин, а Таня, конечно, отстала. Сверху все увидели, как тысячи, а может быть, десятки тысяч маленьких птиц гнали над землей дождевую тучу, не давали ей свернуть в сторону, бросались на нее несметными стаями, и от ветра, поднятого их крыльями, туча все ниже опускалась к земле и нехотя шла, ворча и громыхая, на иссохшие поля и огороды. Иные птицы подхватывали на лету отдельные струйки дождя и неслись с ними вперед, будто волочили за собой прозрачные водяные нитки. Иногда все птицы сразу встряхивали крыльями. Тогда дождь усиливался и так гремел, что на мезонине все перекрикивались и не слышали друг друга. – Что это такое? – прокричала Таня. – Птичий дождь? – Не понимаю, – ответил Танин отец. – А ты что-нибудь соображаешь, Глеб? – Ничего не соображаю, – ответил Глеб. – Похоже на всемирный перелет ласточек. Когда грохот дождя по крыше перешел в ровный и спокойный гул и пронеслись все ласточки, Таня выпустила лягушку из банки в свежий и шумный сад. Там вся трава и листья качались от ударов дождя. Таня осторожно погладила лягушку по маленькой холодной голове и сказала: – Ну, спасибо тебе, что накликала дождь. Ты живи теперь спокойно, тебя никто не тронет. Лягушка посмотрела на Таню и ничего не ответила. Она не могла выговорить на человеческом языке ни одного слова. Она умела только квакать. Но во взгляде ее была такая преданность, что Таня еще раз погладила ее по голове. Лягушка прыгнула под листья табака и начала ежиться и отряхиваться – купаться под дождем. С тех пор лягушку никто не трогал. Ариша перестала взвизгивать, когда встречалась с ней, а Глеб каждый день откладывал для нее из своей заветной “червивой” банки несколько лучших червей. А вокруг густо заколосились хлеба, политые дождем, засверкали от света сырые сады, огороды, запахло сочными огурцами, помидорами и буйным укропом. И рыба начала клевать так жадно, что каждый день обрывала у Глеба драгоценные золоченые крючки. Таня бегала по саду, играла в прятки с лягушкой, и платье ее промокло от росы. Любопытные паучки суетливо спускались с веток на невидимых паутинках, чтобы узнать, почему в саду столько возни и смеха. Узнав, в чем дело, они успокаивались, сматывали свои паутинки в серые шарики, маленькие, как булавочные головки, и засыпали в теплой тени листьев.

http://video.mail.ru/mail/dinnie52/2410/2901.html http://darim.info/32794-romantichnaja-vesn...-v-japonii.html

http://rodina.lv/literatura/byil-o-salaspilse.html http://rodina.lv/video/salaspilsskiy-shtalag.html

"Литература и жизнь были у него нерасторжимы» На протяженье многих зим Я помню дни солнцеворота, И каждый был неповторим И повторялся вновь без счета. И целая их череда Составилась мало-помалу — Тех дней единственных, когда Нам кажется, что время стало. Я помню их наперечет: Зима подходит к середине, Дороги мокнут, с крыш течет И солнце греется на льдине. И любящие, как во сне, Друг к другу тянутся поспешней, И на деревьях в вышине Потеют от тепла скворешни. И полусонным стрелкам лень Ворочаться на циферблате, И дольше века длится день, И не кончается объятье. (Борис Пастернак, 1959) http://www.marie-olshansky.ru/smo/kpforel.shtml

По новелле Константина Паустовского "Ручьи, где плещется форель". Молодой полковник Андрей Бадьин, проходящий службу в Афганистане, прибывает в Генеральный штаб для получения звания генерала и звезды героя. Накануне отбытия в Кабул он знакомится с молодой и талантливой певицей Марией. Эта встреча переворачивает его жизнь. Но влюбленным предстоит расстаться. Мария едет за границу на гастроли и остается там навсегда. Вновь они встретятся только восемь лет спустя... http://binmovie.ru/russian_serial/11478376...2004dvdrip.html

Паустовский Константин - Ручьи, где плещется форель. Константин Паустовский Ручьи, где плещется форель Судьба одного наполеоновского маршала – не будем называть его имени, дабы не раздражать историков и педантов, – заслуживает того, чтобы рассказать ее вам, сетующим на скудость человеческих чувств. Маршал этот был еще молод. Легкая седина и шрам на щеке придавали особую привлекательность его лицу. Оно потемнело от лишений и походов. Солдаты любили маршала: он разделял с ними тяжесть войны. Он часто спал в поле у костра, закутавшись в плащ, и просыпался от хриплого крика трубы. Он пил с солдатами из одной манерки и носил потертый мундир, покрытый пылью. Он не видел и не знал ничего, кроме утомительных переходов и сражений. Ему никогда не приходило в голову нагнуться с седла и запросто спросить у крестьянина, как называется трава, которую топтал его конь, или узнать, чем знамениты города, взятые его солдатами во славу Франции. Непрерывная война научила его молчаливости, забвению собственной жизни. Однажды зимой конный корпус маршала, стоявший в Ломбардии, получил приказ немедленно выступить в Германию и присоединиться к «большой армии». На двенадцатый день корпус стал на ночлег в маленьком немецком городке. Горы, покрытые снегом, белели среди ночи. Буковые леса простирались вокруг, и одни только звезды мерцали в небе среди всеобщей неподвижности. Маршал остановился в гостинице. После скромного ужина он сел у камина в маленьком зале и отослал подчиненных. Он устал, ему хотелось остаться одному. Молчание городка, засыпанного по уши снегом, напоминало ему не то детство, не то недавний сон, которого, может быть, и не было. Маршал знал, что на днях император даст решительный бой, и успокаивал себя тем, что непривычное желание тишины нужно сейчас ему, маршалу, как последний отдых перед стремительным топотом атаки. Огонь вызывает у людей оцепенение. Маршал, не спуская глаз с поленьев, пылавших в камине, не заметил, как в зал вошел пожилой человек с худым, птичьим лицом. На незнакомце был синий заштопанный фрак. Незнакомец подошел к камину и начал греть озябшие руки. Маршал поднял голову и недовольно спросил: – Кто вы, сударь? Почему вы появились здесь так неслышно? – Я музыкант Баумвейс, – ответил незнакомец. – Я вошел осторожно потому, что в эту зимнюю ночь невольно хочется двигаться без всякого шума. Лицо и голос музыканта располагали к себе, и маршал, подумав, сказал: – Садитесь к огню, сударь. Признаться, мне в жизни редко перепадают такие спокойные вечера, и я рад побеседовать с вами. – Благодарю вас, – ответил музыкант, – но, если вы позволите, я лучше сяду к роялю и сыграю. Вот уже два часа как меня преследует одна музыкальная тема. Мне надо ее проиграть, а наверху, в моей комнате, нет рояля, – Хорошо… – ответил маршал, – хотя тишина этой ночи несравненно приятнее самых божественных звуков. Баумвейс подсел к роялю и заиграл едва слышно. Маршалу показалось, что вокруг городка звучат глубокие и легкие снега, поет зима, поют все ветви буков, тяжелые от снега, и звенит даже огонь в камине. Маршал нахмурился, взглянул на поленья и заметил, что звенит не огонь, а шпора на его ботфорте. – Мне уже мерещится всякая чертовщина, – сказал маршал. – Вы, должно быть, великолепный музыкант? – Нет, – ответил Баумвейс и перестал играть, – я играю на свадьбах и праздничных вечерах у маленьких князей и именитых людей. Около крыльца послышался скрип полозьев. Заржали лошади. – Ну вот, – Баумвейс встал, – за мной приехали. Позвольте попрощаться с вами. – Куда вы? – спросил маршал. – В горах, в двух лье отсюда живет лесничий, – ответил Баумвейс. – В его доме гостит сейчас наша прелестная певица Мария Черни. Она скрывается здесь от превратностей войны. Сегодня Марии Черни исполнилось двадцать три года, и она устраивает небольшой праздник. А какой праздник может обойтись без старого тапера Баумвейса?! Маршал поднялся с кресла. – Сударь, – сказал он, – мой корпус выступает отсюда завтра утром. Не будет ли неучтиво с моей стороны, если я присоединюсь к вам и проведу эту ночь в доме лесничего? – Как вам будет угодно, – ответил Баумвейс и сдержанно поклонился, но было заметно, что он удивлен словами маршала. – Но, – сказал маршал, – никому ни слова об этом. Я выйду через черное крыльцо и сяду в сани около колодца. – Как вам будет угодно, – повторил Баумвейс, снова поклонился и вышел. Маршал засмеялся. В этот вечер он не пил вина, но беспечное опьянение охватило его с необычайной силой. – В зиму! – сказал он самому себе. – К черту, в лес, в ночные горы! Прекрасно! Он накинул плащ и незаметно вышел из гостиницы через сад. Около колодца стояли сани – Баумвейс уже ждал маршала. Лошади, храпя, пронеслись мимо часового у околицы. Часовой привычно, хотя и с опозданием, вскинул ружье к плечу и отдал маршалу честь. Он долго слушал, как болтают, удаляясь, бубенцы, и покачал головой: – Какая ночь! Эх, только бы один глоток горячего вина! Лошади мчались по земле, кованной из серебра. Снег таял на их горячих мордах. Леса заколдовала стужа. Черный плющ крепко сжимал стволы буков, как бы стараясь согреть в них живительные соки. Внезапно лошади остановились около ручья. Он не замерз. Он круто пенился и шумел по камням, сбегая из горных пещер, из пущи, заваленной буреломом и мерзлой листвой. Лошади пили из ручья. Что-то пронеслось в воде под их копытами блестящей струей. Они шарахнулись и рванулись вскачь по узкой дороге. – Форель, – сказал возница. – Веселая рыба! Маршал улыбнулся. Опьянение не проходило. Оно не прошло и тогда, когда лошади вынесли сани на поляну в горах, к старому дому с высокой крышей. Окна были освещены. Возница соскочил и откинул полость. Дверь распахнулась, и маршал об руку с Баумвейсом вошел, сбросив плащ, в низкую комнату, освещенную свечами, и остановился у порога. В комнате было несколько нарядных женщин и мужчин. Одна из женщин встала. Маршал взглянул на нее и догадался, что это была Мария Черни. – Простите меня, – сказал маршал и слегка покраснел. – Простите за непрошеное вторжение. Но мы, солдаты, не знаем ни семьи, ни праздников, ни мирного веселья. Позвольте же мне немного погреться у вашего огня. Старый лесничий поклонился маршалу, а Мария Черни быстро подошла, взглянула маршалу в глаза и протянула руку. Маршал поцеловал руку, и она показалась ему холодной, как льдинка. Все молчали. Мария Черни осторожно дотронулась до щеки маршала, провела пальцем по глубокому шраму и спросила: – Это было очень больно? – Да, – ответил, смешавшись, маршал, – это был крепкий сабельный удар. Тогда она взяла его под руку и подвела к гостям. Она знакомила его с ними, смущенная и сияющая, как будто представляла им своего жениха. Шепот недоумения пробежал среди гостей. Не знаю, нужно ли вам, читатель, описывать наружность Марии Черни? Если вы, как и я, были ее современником, то, наверное, слышали о светлой красоте этой женщины, о ее легкой походке, капризном, но пленительном нраве. Не было ни одного мужчины, который посмел бы надеяться на любовь Марии Черни. Быть может, только такие люди, как Шиллер, могли быть достойны ее любви. Что было дальше? Маршал провел в доме лесничего два дня. Не будем говорить о любви, потому что мы до сих пор не знаем, что это такое. Может быть, это густой снег, падающий всю ночь, или зимние ручьи, где плещется форель. Или это смех и пение и запах старой смолы перед рассветом, когда догорают свечи и звезды прижимаются к стеклам, чтобы блестеть в глазах у Марии Черни. Кто знает? Может быть, это обнаженная рука на жестком эполете, пальцы, гладящие холодные волосы, заштопанный фрак Баумвейса. Это мужские слезы о том, чего никогда не ожидало сердце: о нежности, о ласке, несвязном шепоте среди лесных ночей. Может быть, это возвращение детства. Кто знает? И может быть, это отчаяние перед расставанием, когда падает сердце и Мария Черни судорожно гладит рукой обои, столы, створки дверей той комнаты, что была свидетелем ее любви. И, может быть, наконец, это крик и беспамятство женщины, когда за окнами, в дыму факелов, при резких выкриках команды наполеоновские жандармы соскакивают с седел и входят в дом, чтобы арестовать маршала по личному приказу императора. Бывают истории, которые промелькнут и исчезнут, как птицы, но навсегда остаются в памяти у людей, ставших невольными их очевидцами. Все вокруг осталось по-прежнему. Все так же шумели во время ветра леса и ручей кружил в маленьких водоворотах темную листву. Все так же отдавалось в горах эхо топора и в городке болтали женщины, собираясь около колодца. Но почему-то эти леса, и медленно падающий снег, и блеск форелей в ручье заставляли Баумвейса вынимать из заднего кармана фрака хотя и старый, но белоснежный платок, прижимать его к глазам и шептать бессвязные печальные слова о короткой любви Марии Черни и о том, что временами жизнь делается похожей на музыку. Но, шептал Баумвейс, несмотря на сердечную боль, он рад, что был участником этого случая и испытал волнение, какое редко выпадает на долю старого бедного тапера. 1939

Паустовский Константин - Дружище Тобик. Страница: 1 Константин Паустовский Дружище Тобик У писателя Александра Степановича Грина был в тихом Старом Крыму невзрачный пёсик-дворняга Тобик. Пёсика этого вся улица, где жил Грин, несправедливо считала дураком. Когда соседской цепной собаке – лохматому Жоре – хозяйка выносила миску с похлёбкой, Тобик продирался в соседский двор через лаз в заборе, но к миске не подходил, страшась предостерегающего Жориного рыка. Тобик останавливался в нескольких шагах от Жоры, но так, чтобы тот не мог его достать, становился перед Жорой на задние лапки и «служил» долго и терпеливо. Так он привык выпрашивать кусочки еды у людей. Но Жора не давал ему даже понюхать похлёбки. За это стояние на задних лапках перед такой же собакой, как и он сам, люди считали Тобика дураком: зря, мол, старается. Точно так же Тобик выпрашивал кусочки еды у самого Грина, и всякий раз удачно. Хозяин был молчаливый и очень добрый человек. Обращаясь к Тобику, он говорил ему: «Дружище!» Косясь на Тобика, Жора рычал и давился. Он торопливо лакал похлёбку, а глаза у Тобика мутнели от тоски напрасного ожидания. Иной раз даже слёзы появлялись у него на глазах, когда Жора кончал есть похлёбку и тщательно, до блеска вылизывал пустую миску. После этого Жора ещё долго обнюхивал землю вокруг миски – не завалилась ли там какая-нибудь косточка. – Ну и дурак ваш Тобик, – злорадно говорили Грину соседи – Нет никакого соображения у этой собаки. На это Грин спокойно отвечал соседям: – Не дурак, а просто умная и вежливая собака. В спокойствии гриновского голоса слышался нарастающий гнев, и соседи, всю жизнь привыкшие лезть в чужие дела, уходили, пожимая плечами, – лучше подальше от этого человека. Я увидел Тобика после смерти Грина. Он ослеп, как говорили, от старости. Он сидел на пороге глинобитного белого дома, в котором умер Грин, и солнце отражалось в его жёлтых беспомощных глазах. Услышав, как скрипнула за мной калитка, он встал, неуверенно подошёл ко мне, ткнулся холодным носом в ноги и замер. Только старый и пушистый его хвост помахивал из стороны в сторону и поднимал белую известковую крымскую пыль. – Давно он ослеп? – спросил я. – Да после смерти хозяина. Всё тоскует, всё ждёт. Я ожидал, что ответ будет именно таким, так как знал давно, что единственные живые существа на земле, которые умирают от разлуки с человеком, – это собаки. Только один раз за всю жизнь я видел действительно глупую собаку. Это было под Москвой в дачной местности Переделкино. Молодой рыжий сеттер лаял на шишки, падавшие с вершин сосен. Дул сильный, порывистый ветер, и чем сильнее он дул, тем всё чаще падали шишки и тем всё больше разъярялся сеттер. Он свирепо гонялся за шишками, грыз их, мотал головой и отплёвывался. Потом он выбежал за забор дачи в чистое поле, где не было сосен и вообще никаких деревьев и никакие шишки не падали. Он сел среди поля, начал лаять на небо и лаял до рассвета, пока не охрип. По мнению одного поэта – знатока астрономии, он лаял на созвездие Малой Медведицы. Очевидно, он полагал, что все шишки сыплются из этого созвездия. Выражение «собака – друг человека» безнадёжно устарело. У нас нет ещё слова, которое могло бы выразить одновременно самоотверженность, смелость и ум – все те великолепные качества, какими обладает собака. Я точно знаю, что человек, избивающий или мучающий собаку, – отпетый негодяй, даже если собака его за это простила. Не знаю, как вы, а я испытываю величайшую нежность к собакам за их ласковость, за бурные проявления радости и обиды. Невозможно удержаться от смеха, когда видишь, как какой-нибудь Бобик бешено мчится со всех ног, чтобы догнать и облаять самое ненавистное для него изобретение человека – обыкновенное велосипедное колесо. Любите собак. Не давайте их никому в обиду. Они ответят вам троекратной любовью.

Рецепт из журнала "Люблю готовить". Все слои перемазывать майонезом. Выкладывать слоями в салатник: 1. Свежий огурец - кубики. (можно соленый) 2. Твердый сыр - терка. 3. Вареная морковка - терка. 4. Яблоко - терка. 5. 0,5 стакана кукурузы. 6. Крабовые палочки - кубики (или колбаска копченая). 7. 0,5 стакана зеленого горошка. 8. Яйца - 2 шт. -терка. 9. Зеленый лук. Ну и главное украшение - лягушка из свежего огурчика, язычек из колбаски, корона из сыра или морковки. Ингредиенты: Огурец, твердый сыр, морковь, яблоко, крабовые палочки или колбаска копченая, кукуруза, зеленый горошек, яйца, зеленый лук, майонез.

Одна большая зелёная редька, 2моркови, мясо копченой курицы или отварное мясо (у меня мясо) луковица, майонез. 1слой; редька та крупной терке 2 слой; мелко лук 3 слой; майонез 4 слой;порезанное мяско 5 слой; майонез 6 слой; морковь на терке 7 слой; майонез салатик очень вкусный!!!!! Ina,спасибо,твои ссылки чудо,я читаю и уволакиваю что-нибудь.Спасибо.

http://www.allsoch.ru/soch/Files/106614893088916.shtml Сочинение: Чехов А.П. - Разное - "Поиск смысла жизни и счастья в произведениях А. П. Чехова" "Поиск смысла жизни и счастья в произведениях А. П. Чехова" Если каждый человек на куске земли сделал бы все, что он может, как прекрасна была бы земля наша. А. П. Чехов Поиск смысла жизни — это удел каждого мыслящего и совестливого человека. Поэтому лучшие наши писатели всегда напряженно искали художественное решение этого вечного вопроса. Сегодня, когда старые идеалы потускнели, а новые завоевывают свое место, эти проблемы стали едва ли не самыми важными. Но сказать с полной уверенностью, что многие люди нашли этот смысл жизни, мы не можем. Было бы радостно сознавать, что все его искали и ищут. Только каждый человек . видит смысл жизни по-своему. Мне кажется, смысл жизни в любви к тем, кто тебя окружает, и к тому делу, которое ты делаешь. И чтобы любить людей и свою работу, надо любить повседневные мелочи, видеть в них радость, каждую минуту стараться улучшить что-нибудь вокруг себя и внутри себя. По-моему, Чехов нас учит именно этому. Сам он, по воспоминаниям современников, был человеком, жизнь которого заполнялась упорным трудом. Он был сострадательным к людям, боялся лжи, был чистосердечным, мягким, вежливым, воспитанным человеком. Признак духовной культуры личности — готовность к самоотдаче и самопожертвованию. Чехов всегда был готов помочь людям. Он лечил больных, работая врачом. Но лечить души людей оказалось более трудным и более важным делом. Чехов не мог не стать писателем! В его пьесах и рассказах мы видим жизнь простых людей, повседневный быт. Близкие автору люди — люди обыкновенной судьбы. Это интеллигенты, ищущие смысл жизни. Обсуждая тему поиска смысла жизни в произведениях Чехова, необходимо остановиться на его последней пьесе “Вишневый сад”. В ней тесно переплетается прошлое, настоящее и будущее всей России. Раневская прощается с садом, как будто расстается ,со своим прошлым, праздным, расточительным, но всегда свободным от расчетов, пошлых меркантильных интересов. Ей не жаль растраченных денег, она не ведает цены копейки. Раневскую волнует эта несчастливая, нескладная жизнь. Даже последний бал, который затевает героиня, этот мир на обломках прошлого, несет в себе главную цель жизни — стремление наблюдать радостный миг, преодолеть свое отчаяние, забыть о плохом, найти радость в каждой минуте, подняться над хаосом, несчастьем. Петя Трофимов полон дум о будущем. Он заражает своими мечтами и Аню. Они верят в грядущую радость, свободу, любовь. Ермолай Лопахин видит смысл жизни в приобретениях недвижимости, в овладении тем, о чем его дед и отец и мечтать не могли, так как были рабами. А он своей цели достиг, стал владельцем вишневого сада. Но не стал счастливее, когда понял, что это “ненужная победа”, что не о потере сада грустят его владельцы, что есть совсем иные ценности. Каждый из героев пьесы ищет свой путь в будущее. Тема “вишневого сада” — это тема личной причастности к красоте, к природе, зовущая к поискам смысла жизни. Героиня рассказа “Попрыгунья” Ольга Ивановна Дымова не ищет смысла жизни. Для нее вся жизнь — полоса удовольствий, танцев, смеха. Все окружающие ее люди только для того и служат, чтобы доставлять ей удовольствие. Только когда она теряет Дымова, осознание его необыкновенности приходит, да и то ненадолго. Не хочется ей верить в то, что не будет больше беззаботной и праздной жизни. Для любящего же Ольгу Ивановну Дымова счастье в том, чтобы удовлетворить все прихоти жены, лелеять ее и терпеть все ради ее блага. Робкий, интеллигентный человек жертвует всем, не думая о себе самом. Работает, лечит людей, терпит невзгоды ради дела, ради долга. Он не может иначе, потому что любит людей. “Свободное и глубокое мышление, которое стремится к уразумению жизни, и полное презрение к глупой суете мира, — вот два блага, выше которых никогда не знал человек”, — говорит доктор Ратин в рассказе “Палата № 6” своему пациенту. “Покой и довольство человека не вне его, а в нем самом ... мыслящий человек отличается тем, что презирает страдание, что всегда доволен”. Иван Дмитриевич Громов думает иначе. Для него жизнь — это возможность отвечать на боль криком и слезами, на подлость — негодованием, на мерзость — отвращением. Итог их споров печален: одного дня в больнице было достаточно Рагину, чтобы рухнула его теория. Саша в рассказе “Невеста” убеждает главную героиню Надю поехать учиться, бросив дом, привычный образ жизни, жениха, чтобы показать всем, что эта “неподвижная, серая, грешная жизнь” надоела ей. Он рисует перед Надей великолепные картины, горизонты, которые ей откроет новая жизнь: “чудесные сады, фонтаны”. Подобно Трофимову, Саша верит в прекрасное будущее, и его вера убеждает Надю. Оба они видят смысл жизни в стремлении к лучшему, когда “зла не будет, потому что каждый будет знать, для чего он живет”. В рассказе “Дом с мезонином” Лида Волчанинова следует идеям народничества, видя в этом свое призвание. Чехов показывает нам прогрессивно мыслящую девушку, ищущую смысл жизни в помощи больным, в обучении безграмотных детей, в заботе о бедных. Любовь к маленькому, простому человеку является смыслом жизни Лиды Волчаниновой, Нади, Громова, Дымова и других героев Чехова. Наконец, в “маленькой трилогии” перед нами предстает Иван Иванович, человек ищущий, размышляющий о своей судьбе. Он призывает: “...не успокаивайтесь! Пока молоды ... не уставайте делать добро!.. Если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!” Восставая против пассивного взгляда на жизнь, Чехов открывает своим читателям веру в русскую интеллигенцию, веру в каждого порядочного человека, способного выстоять под ударами судьбы и подняться над своим временем в вечных поисках высшего смысла жизни. На примере Беликова (“Человек в футляре”) Чехов показывает, что из среды интеллигенции, равнодушной и пассивной, нередко выходили и убежденные защитники мракобесия. По мнению писателя, это закономерно: кто не борется за новое, за справедливое, тот рано или поздно окажется ревнителем отжившего, косного. В образе Беликова Чехов дал символический тип человека, который сам всего боится и держит в страхе всех окружающих. Классической формулой трусости стали беликовские слова: “Как бы чего не вышло”. Не перестаешь удивляться современности рассказов Чехова, их злободневности, актуальности. Разве нет и сейчас среди нас таких Беликовых, для которых мнение окружающих, страх за свои собственные действия важнее личных убеждений? Нет одинаковых характеров, нет абсолютно одинаковых судеб. Кажется, люди идут куда-то все вместе, от рождения до смерти, проходя похожий путь. Но это только кажется. Каждый человек идет своей дорогой. В поисках своего собственного смысла жизни он выбирает себе друзей, профессию, судьбу. Это очень сложно и удается далеко не всем. Многие сдаются, отступают, меняя свои убеждения. Некоторые погибают в неравной борьбе с трудностями и превратностями судьбы. Лишь тот, в ком стучит доброе сердце, кто способен понять ближнего своего и помочь слабому, достигает счастья. Счастье — это постижение смысла жизни. Счастье — это потребность и умение делать добро. Этому нас учит бессмертный, скромный и добрый Чехов. Этому нас учит сама жизнь. Чем раньше мы понимаем необходимость делать добро, тем быстрее достигаем счастья. Иногда, к сожалению, слишком поздно человек осознает, что его нравственные идеалы были ошибочными, что не там он искал смысл жизни. Хорошо, если такой человек успевает это понять тогда, когда еще есть время что-то изменить, исправить. Читать и перечитывать Чехова — это значит спешить делать добро!

2008 UCJ | Classical | Mp3 | @320 | 285 MB (R5%) Нет слов! - Не только для поклонников классики, но и для всех почитателей высокого искусства CD1 01. Blake - Halleluya 02. Sarah Brightman - Attesa (Theme From Cavalleria Rusticana) 03. Band Of The Royal Scots Dragoon Guards - Amazing Grace 04. Anna Netrebko - Quando Me'n Vo(Musette's Waltz) 05. David Garrett Csardas - Gypsy Dance 06. Lawrence Power - Sonata In F Andante 07. Fron Male Voice - Choir Guide Me O Thou Great Redeemer 08. Hayley Westenra - One Fine Day 09. Myleene Klass - The Heart Asks Pleasure First 10. All Angels - Nothing Compares 2 U 11. Bryn Terfel - Ave Verum Corpus 12. Sir Colin Davis - Nimrod (From Enigma Variations) 13. Kate Royal - In Trutina 14. Dario Marianelli - Robbie's Note (From Atonement Soundtrack) 15. The Sixteen & Harry Christophers Grieg - Ave Maria CD2 01. Nicola Benedetti & Vaughan Williams - The Lark Ascending 02. Jonathan Ansell - Here's To The Heroes 03. Anna Netrebko & Rolando Villazon - O Soave Fanciulla(From Duets ''La Boheme'') 04. Cortes - Caruso 05. Alfie Boe - Gaelic Blessing 06. Nigel Kennedy - Mlyinarski Allegro Vivace From Polish Spirit 07. Katherine Jenkins - Santa Maria 08. Craig Armstrong - Horse Riding (From Elizabeth-The Golden Age Soundtrack) 09. Natasha Marsh - La Wally (Ebben Ne Andro Lontano) 10. Ludovico Einaudi - Andare(From Divenire) 11. Natalie Clein - 2nd Movement, Cello Concerto 12. Choirboys - Panis Angelicus 13. James Newton Howard - Solomon Finds Family (From Blood Diamond Soundtrack) 14. Sophie Cashell Ravel - Pavanne http://www.kadets.ru/music/2008/10/14/va_c...wards_2cd/#full

http://www.kadets.ru/music/2008/10/19/lovely_baby/#full Серия дисков Lovely Baby Музыка которую вы услышите на этих дисках завоевала множество призов и получила одобрение международного детского экспертного совета. Компакт-диски серии Lovely Baby являются одними из самых оригинальных созданных для малышей. Тщательно обработанные аранжировки были оптимизированы для чувствительных детских ушей, и содействуют их эмоциональному, интеллектуальному и физическому развитию. Эта музыка объединяет в себе звуки малыша, игрушки и звуки природы. Эти уникальные записи одновременно и стимулируют развитие ребенка и успокаивают его. Диски этой серии так-же чрезвычайно эффективны в снижении умственного и физического напряжения для будущих мамочек.

салат Ивани. Вот рецепт. Листья салата огурци помидоры лук сок лимона сверху натереть брынзу Все это полить соусом майонезным. Крабовый салат, но! Но только с такими компонентами: крабовые палочки + вареные яйца + кукуруза + майонез И всё!! Кура отварная, яйца, болгарский перец красный, шампиньоны, изюм и майонез. Салатик жар-птица кура яблоко жарен грецкий орех курага майонез Куриное филе, шампиньоны, лук, соленые огурчики, майонез. Филе отварить, нарезать мелко. Шампиньоны, лук - нарезать соломкой - поджарить на сковороде отдельно друг от друга. Соленые огурчики можно нарезать, или натереть. Выкладывать можно слоями (каждый промазать майонезом) или просто перемешать с майонезом __________________